В статье на основе историко-правового и формально-юридического методов исследуется эволюция воспитания и образования несовершеннолетних осужденных в России с середины XIX века до современности. Выделены четыре модели государственной политики: доинституциональная опекунско-карательная; приютско-педагогическая, нормативно оформленная актами 1866 и 1909 годов; советская коллективно-трудовая; современная правозащитная модель образовательной ресоциализации. Установлено, что развитие системы не было линейным: периоды приоритета педагогических средств сменялись усилением режимной и производственной функций. К устойчивым элементам отечественной традиции отнесены раздельное содержание несовершеннолетних и взрослых, соединение общего и профессионального обучения, индивидуализация воздействия, участие семьи и общественности, подготовка воспитанника к самостоятельной жизни. Обосновано, что в современных условиях образование должно рассматриваться не как вспомогательное средство режима, а как системообразующий компонент исполнения наказания. Предлагается закрепить в уголовно-исполнительном законодательстве принцип непрерывности образования несовершеннолетнего осужденного, индивидуальную образовательную траекторию, защищенный цифровой доступ к образовательным ресурсам, межведомственную передачу образовательного портфолио и сопровождение обучения после освобождения. Сформулированы правовые критерии разграничения подлинно воспитательной деятельности и дисциплинарных практик, формально обозначаемых как воспитание.

The article applies historical-legal and formal-legal methods to examine the evolution of upbringing and education of juvenile convicts in Russia from the mid‑nineteenth century to the present. It identifies four models of public policy: the pre‑institutional custodial-punitive model; the shelter-based pedagogical model legally shaped by the acts of 1866 and 1909; the Soviet collective-labour model; and the contemporary rights-based model of educational resocialization. The development was not linear: periods prioritizing pedagogical measures were repeatedly replaced by stronger security and production functions. The stable elements of the Russian tradition include separation of juveniles from adults, a combination of general and vocational education, individualized treatment, family and civil-society participation, and preparation for independent life. The article argues that education should be treated not as an auxiliary element of prison discipline but as a system-forming component of juvenile sentence enforcement. It proposes statutory recognition of educational continuity, an individual learning pathway, secure digital access to educational resources, inter-agency transfer of an educational portfolio, and continued learning support after release. Criteria are formulated for distinguishing genuine educational work from disciplinary practices merely labelled as upbringing.