Язык как инструмент нациестроительства: сравнительный анализ правовых моделей Турции и России

• МАМЕДОВ Алиаскер Эльмановичаспирант, Институт социально-гуманитарного образования МПГУ, советник юстиции 3 классаmamedov.aliascker2014@yandex.ru

В статье проводится сравнительно-правовой анализ конституционных основ и практической реализации языковой политики в Российской Федерации и Турецкой Республике. Исследование фокусируется на фундаментальном различии исходных парадигм: российская модель формального федеративного многоязычия противопоставляется турецкой доктрине унитарного nation-state, унаследованной от кемалистской революции. На основе анализа идеологических источников, законодательства и правоприменительной практики авторы выявляют, как различный концептуальный выбор предопределил механизмы маргинализации языков меньшинств — от прямого подавления в Турции до постепенного выхолащивания гарантий в России. Несмотря на различные пути, исследование демонстрирует парадоксальную общность результата: стремительную утрату языкового разнообразия. Делается вывод о необходимости сохранения языкового разнообразия и отхода от этнолингвистического национализма, а также о недостаточности формальных конституционных норм для сохранения языков в условиях глобализации.

Ключевые слова: языковая политика, национальное государство, кемализм, сравнительное конституционное право, языковые права меньшинств, ассимиляция, федерализм, Турция, Россия

Актуальность настоящего исследования обусловлена необходимостью осмысления механизмов, определяющих статус языков национальных меньшинств в полиэтничных государствах, сквозь призму теоретико-правовых концепций. Язык является не только средством коммуникации, но и ключевым маркером культурной идентичности, а его правовой статус напрямую связан с фундаментальными принципами государственного строительства. В фокусе данного анализа — две принципиально разные модели: российская, основанная на формальном конституционном признании многоязычия в федеративном устройстве, и турецкая, базирующаяся на доктрине унитарного национального государства, унаследованной от кемалистской революции. Целью работы является выявление и сравнение конституционно-правовых основ и практических результатов языковой политики в РФ и Турции, обусловленных различными концепциями nation-building. Для достижения данной цели последовательно решаются следующие задачи: раскрытие теоретико-правовых основ понятий «нация»; анализ эволюции правового статуса языков меньшинств в Турции; характеристика эволюции статуса государственных языков республик в РФ; проведение сравнительного анализа двух моделей.

Теоретико-правовые основы языковой политики: концепции нации и национального государства Коренное различие в языковой политике России и Турции проистекает из изначально заложенных в основу их государственности концепций нации.

Европейская концепция нации и национального государства: язык как краеугольный камень.

Формирование концепции национального государства (nation-state) в Европе Нового времени было неразрывно связано с языком. В трудах философов и мыслителей эпохи Просвещения и романтизма язык постепенно утверждается как ключевой маркер национальной идентичности, приходя на смену династическому принципу.

Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) рассматривал язык как «дух народа» (Volksgeist), хранилище его коллективного опыта и уникального мировоззрения. По его мнению, именно язык, а не государственные границы или воля правителя, является подлинной основой для формирования нации. «Каждый народ носит в себе меру своего совершенства, совершенно независимую от сравнения с другими народами!» — писал он, подчеркивая самоценность каждой языковой общности [4, с. 247]. Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) в своих «Речах к немецкой нации» (1808) радикализировал этот подход, напрямую увязывая язык с национальным суверенитетом и способностью к государственному строительству. Эрнест Ренан (1823–1892) в лекции «Что такое нация?» (1882) предложил более волюнтаристский подход, определяя нацию как «ежедневный плебисцит», основанный на общей воле к совместной жизни и разделенной памяти. Однако и он признавал язык одним из фундаментальных факторов, объединяющих людей. Таким образом, в европейской мысли сложился консенсус о том, что национальное государство — это государство, где доминирует одна языковая и культурная общность, а язык становится инструментом унификации, образования и создания лояльного гражданина. Эта модель предполагала, часто в жесткой форме, ассимиляцию или маргинализацию этволингвистических меньшинств во имя создания гомогенного национального тела. Российская модель: многонациональный народ и формальный федерализм. Конституция Российской Федерации 1993 года в преамбуле закрепляет идею «многонационального народа РФ», а в ст. 5 признает республики государствами, имеющими право на свои государственные языки (ч. 2 ст. 68). Эта модель, унаследованная от советского федерализма, формально допускает существование множества «титульных» наций и их языков в рамках единого государства. Однако, как справедливо отмечает А.А. Степанова, «национальный фактор оказался скорее лозунговым, декларативным, в реальности не учитывающим особенностей самобытного развития и обустройства, потребностей и интересов этнических общностей» [9, с. 126]. Таким образом, изначально в российскую модель была заложена двойственность: конституционное признание многообразия и его постепенная эрозия через практику централизации.

Турецкая модель: рецепция и трансформация европейских идей в кемалистском тюркизме.

Основатель Турецкой Республики Мустафа Кемаль Ататюрк и его идеологи находились под значительным влиянием европейских, прежде всего французских, идей позитивизма, секуляризма и национализма. Однако они не просто заимствовали, а радикально трансформировали их, приспосабливая к реалиям распавшейся Османской империи. Европейская модель национального государства была воспринята как единственно верный путь модернизации и выживания нового государства. Однако если в Европе эта модель часто формировалась исторически, на основе уже существовавшей культурной и языковой общности, то в Турции ее пришлось конструировать искусственно, сверху. Многоязычное и поликонфессиональное османское наследие рассматривалось как препятствие на этом пути. Ататюрк и его сподвижники, в частности Зия Гёкальп, взяли из европейской мысли тезис о языке как основе нации, но довели его до крайности, сделав единственным и безусловным критерием турецкости. Если европейские мыслители (как Ренан) допускали множественность факторов, то кемалисты свели формулу нации к этнолингвистическому единству. Как отмечает В.И. Шлыков, они определяли тюркизм как «единство политического бытия и прародины, историческое и этническое родство», намеренно исключив ислам, бывший краеугольным камнем османской идентичности [11, с. 187]. Таким образом, кемалисты заимствовали из Европы инструментарий построения национального государства (языковая унификация, секуляризм, централизованная система образования), но применили его в наиболее жесткой, этатистской форме. Язык из маркера идентичности, как у Гердера, превратился в инструмент принудительной ассимиляции и конструирования лояльности государству. Сам Ататюрк заявлял: «Одна из важнейших характеристик нации — язык... тот, кто считает себя частью турецкой нации, должен прежде всего и при любых обстоятельствах говорить на турецком языке...» [цит. по: 11, с. 189]. Этот императив не оставлял места для публичного многоязычия, которое воспринималось как угроза проекту национального строительства.

Эволюция правового положения языков меньшинств в Турецкой Республике Языковая политика Турции является прямым следствием и практическим воплощением идеологии кемалистского тюркизма. Эпоха радикального кемализма (1920–1950-е гг.) характеризовалась политикой отрицания и ассимиляции миноритарных этнических общностей. С самого основания Республики языковая политика носила агрессивно-ассимиляционный характер. Реформа алфавита 1928 года (переход на латиницу) была не только актом модернизации, но и символическим разрывом с османским исламским прошлым.

Создание Общества по изучению турецкого языка (1931 г.) и проведение Лингвистических конгрессов имели целью не лингвистическое развитие, а идеологическое конструирование. Продвигались псевдонаучные теории («Солнечная теория языков»), объявлявшие турецкий язык прародителем всех языков, что должно было обосновать его исключительность [11, с. 190-191]. Кульминацией этой политики стала общенациональная кампания «Vatandaş, Türkçe konuş!» («Гражданин, говори по-турецки!»), инициированная в конце 1920-х и достигшая пика в 1930-е гг. Она сопровождалась не только пропагандой, но и репрессивными мерами. Как свидетельствует Шлыков, муниципалитеты городов с значительным нетурецким населением (Эдирне, Текердаг, Бурса) вводили штрафы за публичное использование иных языков. Давление оказывалось на все немусульманские (евреи, греки, армяне) и мусульманские (курды) общины. Власть поощряла инициативы снизу, как, например, решение еврейской общины Бурсы штрафовать своих членов за использование любого языка, кроме турецкого [11, с. 192].

Здесь вспомним слова идеолога турецкого национализма М.К. Ататюрка: «Знаете, почему мы потеряли Балканы? У этого есть лишь одна причина: языковые учреждения, которые были созданы славянскими исследовательскими сообществами. Мы отступили в пределы Фракии на Балканах после того, как у народов, вошедших в наш состав, возродилась национальная идентичность» [3, с. 115].

Период либерализации (1950–2000-е гг.)

ознаменовался переходом от запретов к символическим уступкам. После перехода к многопартийной системе жёсткость языковой политики смягчилась, но её основы на тот момент пока остаются незыблемыми. Конституция 1982 года, принятая после военного переворота, в ст. 3 закрепила: «Государство Турции является единой в своей территории... Официальным языком является турецкий». Ст. 42 конституции прямо запрещала «преподавание на любом языке, кроме турецкого, в качестве родного языка турецких граждан в учебных заведениях». Любые проявления иной национальной идентичности, особенно курдской, жестоко подавлялись, рассматриваясь как угроза территориальной целостности.

Жёсткая политика подавления инородного национального самосознания для построения единой гражданской турецкой нации самым печальным образом сказалась на культурном, в т.ч. лингвистическом, наследии миноритарных национальностей Турции.

Определённая либерализация началась лишь в 2000-е гг. под давлением процесса вступления в Европейский Союз. В 2002 году был снят запрет на вещание и частное обучение на курдском языке. Позднее появилось радиовещание на языках и диалектах меньшинств – до 4 часов в неделю, телевещание – до 2 часов в неделю. В последние годы появилось преподавание языка в учебных заведениях, его изучение в вузах. Однако отметим, что в 2015/2016 учебном году в классах с изучением черкесского языка обучалось всего 211 учеников [10, с. 151].

Современный период (2010-е гг. – н.в.) проходит под знаком неоосманизма и отхода от жёстких рамок кемалистской парадигмы. Приход к власти Партии справедливости и развития и политика неоосманизма привели к определённому признанию культурного разнообразия, однако языковой вопрос остался болезненным. Курдский язык остается главным полем идеологической битвы. Либерализация 2000-х сменилась новым ужесточением после провала мирного процесса с РПК в 2015 году. Для некурдских меньшинств (черкесы, лазы, арабы) политика стала более мягкой, но структурных изменений не произошло. Языки по-прежнему оттеснены из публичного пространства и не имеют реального доступа к системе образования, судопроизводству или официальному делопроизводству, хотя символические попытки в этом направлении делаются при Р.Т. Эрдогане.

Эволюция статуса государственных языков республик в Российской Федерации: краткий обзор В отличие от Турции, российская модель изначально предполагала возможность сосуществования мультиязычного сообщества. Конституционные основы и советское наследие заложили основу: Конституция РФ (ч. 2 ст. 68) закрепляет право республик устанавливать свои государственные языки. Этот принцип унаследован от советской национальной политики 1920-х гг., которая, несмотря на последующие колебания и русификацию, создала институциональные рамки для развития письменности и образования на языках народов СССР.

Либерализация 1990-х и поворот к централизации характеризовались активным использованием республиками своих прав после распада СССР. Были приняты законы о языках, введено обязательное изучение государственных языков в школах. Однако с начала 2000-х гг. начался процесс централизации и сворачивания языкового суверенитета регионов. В 2017–2018 гг. федеральный центр инициировал такие изменения в Законе об образовании, которые перевели изучение государственных языков республик на сугубо добровольную основу, сделав его факультативным. Это решение, мотивированное защитой прав русскоязычного населения, на практике привело к катастрофическому сокращению числа изучающих родные языки.

Современное состояние характеризуется формальным статусом при реальной периферизации. Несмотря на сохранение конституционного статуса, государственные языки республик РФ находятся в уязвимом положении. Их изучение сведено к 1-2 часам в неделю, они практически не используются в судопроизводстве (за редкими исключениями, как в Татарстане и Якутии), законотворчестве и официальном делопроизводстве [7, с. 307–311]. Как свидетельствует статистика переписей населения, число носителей даже крупных языков (татарский, башкирский, чувашский) неуклонно и стремительно сокращается как в абсолютных, так и в относительных цифрах, что говорит об угрожающем падении витальности языков народов РФ.

Для примера, число владеющих адыгским языком неуклонно снижается и в относительном, и в абсолютном выражении. Если в 2002 г. статистика показывает 100,69% владеющих адыгским (адыгейским) языком по России относительно общей численности адыгов 1, то в 2020 г. ситуация такая: 77,29% человек владеет адыгским языком (86 151) от общего числа адыгов (111 471), 64,04% используют его; если посчитаем именно адыгов/ адыгейцев, владеющих национальным языком, то получим 62,83%. В абсолютном выражении число владеющих адыгским языком упало за эти годы на 33,43%, преодолело символическую отметку витальности языка в сотню тысяч владеющих носителей и продолжает снижаться.

Крупнейшая диаспора адыгов (черкесов) за пределами России находится в Турции, волею исторической судьбы оказавшаяся там в результате трагедии войны за покорение Кавказа Российской империей в XIX в. Выше мы приводили пример того, что в 2015/2016 учебном году в классах с изучением черкесского языка обучалось всего 211 учеников. Это при том, что численность черкесов в Турции идёт на миллионы, то есть, ситуация с сохранением адыгами (черкесами) родного языка в Турции даже много хуже, чем в России.

Сравнительный анализ двух моделей Проведённый анализ позволяет выявить как фундаментальные различия, так и парадоксальное сходство в результатах языковой политики РФ и Турции. Принципиальное различие заключается в концептуальной основе. Турецкая Республика с момента своего основания строилась на доктрине этнолингвистического национализма (тюркизма), предполагающей создание унитарной и гомогенной нации. Это нашло прямое отражение в конституционном закреплении моноязычия (ст. 3 Конституции Турции) и полном отрицании официального статуса для языков меньшинств. Исторически турецкий подход выражался в политике тотальной ассимиляции и прямого подавления, наиболее ярко проявившейся в кампании «Гражданин, говори по-турецки!». Роль идеологии здесь 1 Да, такая несуразица выходит по следующим данным по состоянию на 2002 год: перепись зафиксировала 128 528 адыгов на территории России. Эта же перепись выявила 129 419 граждан РФ, владеющих адыгским языком, то есть их количество превышает численность самого этноса. То ли сказались ошибки при сборе статистической информации, то ли в начале века адыгский язык обладал превосходным престижем, что его знали не только поголовно все адыги, но стремились изучить и другие граждане. Если посчитаем, сколько адыгов в Адыгее владело адыгским языком, то получим более «спокойный» показатель – 97,08% (104 956 из 108 115).

была открытой и прямой: языковая политика являлась главным инструментом реализации государственной идеологии кемализма.

Российская Федерация, напротив, формально основана на принципах федерализма и конституционного признания «многонационального народа». Это предполагало закрепление многоязычия (ч. 2 ст. 68 Конституции РФ) и право республик устанавливать собственные государственные языки. Однако на практике изначальное признание многообразия подверглось постепенной эрозии через политику централизации. Механизм вытеснения миноритарных языков в России иной: не прямое законодательное запрещение, а перевод в факультативный статус, сокращение часов обучения, создание правового и образовательного дисбаланса в пользу русского языка.

Языковая политика здесь зачастую маскируется под технические меры, а не провозглашается как идеологическая доктрина.

Несмотря на разницу в методах и исходных принципах, итог обоих путей оказывается трагически схожим. И в Турции, и в России языки меньшинств и народов занимают периферийное положение, вытеснены в частную или сугубо бытовую сферу и находятся под угрозой исчезновения. Это сходство результатов обусловлено действием общих глобальных факторов: доминирование одного государственного языка как ключевого инструмента социального лифта, доступа к качественному образованию, власти и ресурсам создает мощные объективные стимулы для языковой ассимиляции. Таким образом, различный концептуальный выбор предопределил разные пути, но привел к общей точке — кризису языкового разнообразия.

Заключение

Проведённое сравнительно-правовое исследование эволюции статуса языков в Турции и России демонстрирует, что исходная концепция нации предопределяет траекторию языковой политики. Турецкая модель, радикально заимствовав и трансформировав европейскую концепцию национального государства, с самого начала избрала путь жёсткой этнолингвистической гомогенизации. Язык стал не просто символом, а главным инструментом построения унитарной светской нации-государства, что обусловило политику тотальной ассимиляции и отрицания прав меньшинств. Российская модель, формально основанная на признании многонациональности и федеративном устройстве, на практике движется по пути централизации, где языковое многообразие постепенно вытесняется. Механизмом этого вытеснения является не прямое запрещение, как в Турции, а система мер, делающих реализацию языковых прав все более затруднительной и маргинальной («добровольность» изучения, сокращение часов, приоритет русского языка). Однако итог обоих путей, несмотря на различие в методах, оказывается трагически схожим: языки народов и в Турции, и в России стремительно теряют своих носителей и вытесняются из всех значимых сфер общественной жизни. Это свидетельствует о том, что в условиях глобализации и доминирования крупных государственных языков формальные конституционные гарантии сами по себе недостаточны для сохранения языкового разнообразия.

Необходима последовательная, комплексная и финансово обеспеченная государственная политика, основанная на подлинном, а не декларативном признании ценности каждого языка как части культурного наследия человечества.

Список литературы

1. Gökalp Z. The Principles of Turkism. Leiden: E.J. Brill, 1968. 140 p.
2. Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. London: Oxford University Press, 1968. 511 p.
3. Merdanoğlu H. Kemalizm Ile Avrupa Birliği’nin Çelişkisi. – Antalya: Yeniden Anadolu ve Rumeli Müdafaa-i Hukuk Yayınları, 2006. – 176 s.
4. Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. 703 с.
5. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993) (с учетом поправок, внесенных Законами РФ о поправках к Конституции РФ от 30.12.2008 № 6-ФКЗ, от 30.12.2008 № 7-ФКЗ, от 05.02.2014 № 2-ФКЗ, от 21.07.2014 № 11-ФКЗ) // Собрание законодательства РФ. 2014. № 31. Ст. 4398.
6. Конституция Турецкой Республики (1982) [Электронный ресурс]. URL: https://www.anayasa. gov.tr/tr/mevzuat/onceki-anayasalar/1982-anayasasi/ (дата обращения: 20.06.2023).
7. Мамедов А.Э. Проблема статуса государственных языков республик в составе Российской Федерации // Федерализм в современном публичном праве: собрание трудов V Междун. науч.-пр. конф. / отв. ред. С.А. Авакьян, Э.О. Григорян, М.М. Ильчикова, В.В. Корольков. М.: Блок-Принт, 2023. 800 с.
8. Ренан Э. Что такое нация? // Ренан Э. Собрание сочинений в 12 томах. Т. 6. Киев: Издание Б.К. Фукса, 1902. С. 87–101.
9. Степанова А.А. Значение национального фактора в государственном устройстве России // Вестник СВФУ. 2014. № 3. С. 124–130.
10. Топчу (Папшу) М. Состояние и перспективы изучения родного языка в черкесской диаспоре Турции // Вестник науки Адыгейского респу- бликанского института гуманитарных исследований им. Т.М. Керашева. 2017. № 12 (36). С. 147– 153.
11. Шлыков В.И. Языковая политика кемалистов в раннереспубликанский период // Научный диалог. 2019. № 12. С. 187–201. Spisok literatury:
12. Gökalp Z. The Principles of Turkism. Leiden: E.J. Brill, 1968. 140 p.
13. Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. London: Oxford University Press, 1968. 511 p.
14. Merdanoğlu H. Kemalizm Ile Avrupa Birliği’nin Çelişkisi. – Antalya: Yeniden Anadolu ve Rumeli Müdafaa-i Hukuk Yayınları, 2006. – 176 s.
15. Herder I.G. Ideas for the philosophy of human history. M.: Science, 1977. 703 p.
16. The constitution of the Russian Federation (it is accepted by national vote 12.12.1993) (taking into account the amendments made by Acts of the Russian Federation on amendments to the Constitution of the Russian Federation of 30.12.2008 No. 6-FKZ of 30.12.2008 No. 7-FKZ, of 05.02.2014 No. 2-FKZ, of 21.07.2014 No. 11-FKZ)//the Collection of the legislation of the Russian Federation. 2014. № 31. Art. 4398.
17. Constitution of the Republic of Turkey (1982) [Electronic Resource]. URL: https://www.anayasa. gov.tr/tr/mevzuat/onceki-anayasalar/1982-anayasasi/ (access date: 20.06.2023).
18. Mammadov A.E. The problem of the status of state languages of the republics within the Russian Federation//Federalism in modern public law: collection of works V Mezhdun. scientific-pr. conf./hole ed. S.A. Avakyan, E.O. Grigoryan, M.M. Ilchikova, V.V. Korolkov. M.: Block Print, 2023. 800 s.
19. Renan E. What is a nation?//Renan E. Collected Works in 12 volumes. T. 6. Kyiv: Edition B.K. Fuchs, 1902. S. 87-101.
20. Stepanova A.A. The importance of the national factor in the state structure of Russia//Bulletin of NEFU. 2014. № 3. S. 124-130.
21. Topchu (Papshu) M. The state and prospects of learning the native language in the Circassian diaspora of Turkey//Bulletin of Science of the Adygea Republican Institute for Humanitarian Studies named after T.M. Kerashev. 2017. № 12 (36). S. 147-153.
22. Shlykov V.I. Language policy of Kemalists in the early republican period//Scientific dialogue. 2019. № 12. S. 187-201.

Скачать