Цифровые права как самостоятельный цифровой сегмент финансового рынка

Исходная нормативная точка исследования закреплена в ст. 128 и 141.1 ГК РФ [10]. Российский законодатель отнес цифровые права к объектам гражданских прав и определил их как названные в таком качестве в законе обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются по правилам информационной системы. С одной стороны, она демонстрирует частноправовую исходную природу цифровых прав. С другой стороны, она сразу выводит их за пределы классического гражданско-правового инструментария, поскольку существование и оборот права связываются не только с волей сторон, но и с технологически и нормативно организованной средой обращения.

Именно поэтому в доктрине первоначально преобладал осторожный подход, согласно которому цифровые права не образуют нового самостоятельного имущественного права, а представляют собой новую форму юридической фиксации уже известных правомочий. Такой взгляд отражен в работах Л.Ю. Василевской и Е.А. Суханова, которые фактически связывали цифровое право не с возникновением нового объекта имущественной природы, а с особым способом существования обязательственных и иных прав в цифровой среде. Аналогично А.А. Волос указывал на ограничительный характер законодательной конструкции ст. 141.1 ГК РФ и на невозможность ее произвольного распространения на любые цифровые активы [2; 3; 5]. Данная линия рассуждений сохраняет методологическую ценность, однако в ее чистом виде уже недостаточна для объяснения современной практики обращения цифровых прав.

Недостаточность чисто цивилистического объяснения обусловлена тем, что в реальном обороте цифровые права начали выполнять не только удостоверительную, но и рыночную функцию. Их выпуск, учет, передача, обременение и допуск к обращению осуществляются через специальные информационные системы; круг участников ограничивается субъектами, включенными в специальные реестры; надзорные полномочия сосредоточены у Банка России; а отдельные цифровые инструменты по своим экономическим свойствам воспроизводят конструкцию долгового, инвестиционного либо квазиценно-бумажного инструмента. Следовательно, если на уровне общей теории гражданского права цифровые права могут рассматриваться как форма фиксации имущественных прав [11], то на уровне функционирования финансового рынка они уже выступают как новая форма финансовых инструментов. Именно в этом состоит ключевое изменение: цифровые права — это не просто «оцифрованные права», а права, получившие самостоятельную рыночную функцию [4].

Место цифровых прав в системе финансового оборота следует определять как смежное по отношению к рынку ценных бумаг. Федеральный закон № 259-ФЗ [12] закрепляет, что его требования не распространяются на обращение безналичных денежных средств, электронных денежных средств и выпуск, учет и обращение бездокументарных ценных бумаг. Одновременно тот же закон предусматривает, что выпуск, учет и обращение эмиссионных ценных бумаг, возможность осуществления прав по которым удостоверяется цифровыми финансовыми активами, регулируются Законом о рынке ценных бумаг [13] с учетом специальных особенностей. Следовательно, законодатель сознательно развел три близких, но не совпадающих режима: классические ценные бумаги, платежные инструменты и цифровые права. Это означает, что цифровые права развиваются рядом с рынком ценных бумаг, заимствуя его логику учета, обращения и допуска, но не утрачивая собственной нормативной автономии.

Наиболее наглядно финансово-инструментальная природа цифровых прав проявляется во внутренней типологии этой категории. Федеральный закон № 259-ФЗ [14] определяет цифровые финансовые активы как цифровые права, которые могут включать денежные требования, возможность осуществления прав по эмиссионным ценным бумагам, права участия в капитале непубличного акционерного общества и право требовать передачи эмиссионных ценных бумаг. Более того, с конца 2025 г. законодатель специально выделил долговые цифровые финансовые активы, включающие исключительно денежные требования, исполняемые только денежными средствами. По сути законодатель формирует внутри цифровых прав отдельные подвиды финансовых инструментов с собственной экономико-правовой функцией. Именно поэтому долговые ЦФА допустимо рассматривать как функциональный аналог облигаций, хотя и не как их юридический тождественный эквивалент. Такое сопоставление не стирает различий между классическим долговым рынком и цифровым сегментом, но демонстрирует, что цифровые права воспроизводят базовую архитектуру финансового рынка в новом технологическом формате [1].

Важным подтверждением самостоятельности цифрового сегмента финансового рынка является и появление института иностранных цифровых прав. Банк России в мае 2025 г. специально разъяснил, что такие инструменты могут обращаться в России, если по своему содержанию они аналогичны российским цифровым финансовым активам и соответствуют дополнительным критериям регулятора. Эти критерии направлены не на техническое признание актива, а на селективный допуск трансграничного цифрового инструмента в российский регулируемый оборот: иностранные цифровые права не должны быть связаны с ценными бумагами недружественных эмитентов, не должны удостоверять права на получение недопущенных инструментов или криптовалюты, а условия их выпуска не должны предполагать блокировку со стороны эмитента либо рассмотрение споров исключительно в недружественных юрисдикциях [15]. Следовательно, иностранные цифровые права занимают промежуточное положение между внутренними цифровыми правами и трансграничными финансовыми инструментами. Уже одно это обстоятельство показывает, что исследуемая конструкция развивается по правилам финансового рынка, где вопрос допуска актива к обращению имеет не меньшее значение, чем вопрос его частноправовой квалификации. [2]

Рыночная статистика также подтверждает, что цифровые права перестали быть единичным экспериментом. Согласно обзору Банка России за 2025 год, в реестр операторов информационных систем были включены новые участники, общее число операторов выросло до 19, а совокупный объем размещенных ЦФА достиг 1,65 трлн руб. При этом около 98% всего размещенного объема ЦФА в 2023–2025 гг. составили долговые выпуски, сопоставимые с облигациями по природе денежного требования [1]. Эти данные демонстрируют несколько интересных моментов. Во‑первых, они подтверждают, что внутри цифровых прав уже доминируют не случайные конструкции, а устойчивый класс долговых инструментов. Во‑вторых, они свидетельствуют о формировании полноценного сегмента рынка с массовым выпуском и повторяющимися моделями заимствования. В‑третьих, сам Банк России описывает рынок ЦФА через понятия инфраструктуры, эмиссии, концентрации, дефолтов и посредников, то есть через категории, характерные именно для финансового рынка, а не для нейтрального гражданского оборота.

Сказанное позволяет точнее определить соотношение цифровых прав и ценных бумаг. Представляется некорректным утверждать, что цифровые права уже стали новой разновидностью ценных бумаг в формально-юридическом смысле. Однако не менее некорректно отрицать, что они являются новой итерацией финансовых инструментов, исторически и функционально продолжающей логику развития рынка ценных бумаг. Подобно тому как бездокументарная ценная бумага в свое время изменила форму существования классической бумаги, цифровое право меняет форму возникновения, обращения и учета имущественного притязания, связывая его не с документом и не только с реестровой записью, а с правилами информационной системы и цифровой инфраструктурой исполнения. В этом смысле цифровые права наследуют рынку ценных бумаг его инвестиционную и оборотную функцию, но переводят ее в иной технологический и нормативный контур [5].

Специальный режим регулирования цифровых прав проявляется и в том, что их оборот не исчерпывается гражданским правом. Закон № 259-ФЗ [16] встроен в систему публичного финансового регулирования: он предполагает надзор Банка России, специальные требования к инфраструктурным субъектам, ограничения по допуску отдельных инструментов, защиту квалифицированных и неквалифицированных инвесторов, а в смежных вопросах — связь с законодательством о противодействии легализации преступных доходов, о рынке ценных бумаг и о национальной платежной системе. На этом фоне доктринально верным представляется вывод М.А. Лапиной и П.А. Патрикеева о необходимости финансово-правового осмысления цифровых активов, а также позиция А.И. Химченко, согласно которой ЦФА трансформируют инвестиционную инфраструктуру и актуализируют вопросы доверия и защиты инвестора [4; 7]. Следовательно, специальный режим регулирования цифровых прав не является факультативным приложением к гражданскому обороту; напротив, именно он превращает цифровые права в элемент организованного финансового рынка.

Дополнительным доказательством данной тенденции выступает новый законопроект № 1194918-8 «О цифровой валюте и цифровых правах», принятый Государственной Думой в первом чтении 8 мая 2026 г. По его конструкции цифровые права перестают восприниматься как фрагментарно урегулированное приложение к закону о ЦФА и получают признаки развернутого институционального рынка. По тексту законопроекта [17] и его описанию предполагается введение понятий обращения цифровых прав, организации их обращения, расширение круга профессиональных участников, а также дальнейшее развитие инфраструктурных элементов, включая цифровой депозитарий и цифровой счет. Нормативный смысл этого проекта состоит не просто в расширении терминологии, а в закреплении модели, при которой цифровые права получают собственную институциональную архитектуру, сопоставимую по сложности с классическим рынком финансовых инструментов. Следовательно, законопроект служит прямым доказательством того, что государство рассматривает цифровые права уже не как частный казус цифровизации имущественного права, а как самостоятельный сектор финансового регулирования [9].

Особое значение законопроект имеет для подтверждения авторской мысли о внутренней дифференциации цифровых прав. Если действующий закон уже знает ЦФА, долговые ЦФА и иностранные цифровые права, то проектное регулирование направлено на дальнейшее таксономическое развертывание цифровых инструментов, объединяя в единое регулирование унитарные цифровые права, вводя понятие гибридных цифровых прав и иные формы. Из этого, как представляется, можно сделать осторожный, но важный вывод: цифровые права развиваются не как единичный объект, а как «семейство» инструментов, внутри которого возможно дальнейшее появление новых подвидов, подобно тому как в традиционном финансовом праве исторически формировались самостоятельные группы долговых, долевых и производных инструментов. В этом состоит принципиальная разница между статичной гражданско-правовой квалификацией и динамикой финансового рынка: на первом уровне мы видим закрепленный объект, на втором — развивающийся класс инструментов с собственной внутренней специализацией [1; 2].

Не менее важно и разграничение цифровых прав со смежными категориями. Закон № 259-ФЗ прямо противопоставляет цифровые финансовые активы и цифровую валюту: если цифровая валюта определяется через отсутствие обязанного лица перед каждым обладателем, то цифровые финансовые активы и иные цифровые права предполагают наличие такого обязанного субъекта либо юридически определенного имущественного требования. Данное различие имеет не только теоретическое, но и системообразующее значение. Оно показывает, что цифровые права не равны криптоактивам в широком смысле и не совпадают с цифровой валютой как инвестиционно-платежным феноменом. Напротив, они занимают более определенное место в правовой системе: это цифровые инструменты, права по которым структурированы, юридически закреплены и включены в режим регулируемого обращения. Благодаря этому цифровые права оказываются ближе к традиционной конструкции финансового инструмента, чем к нерегулируемому обороту криптоактивов [8].

Таким образом, цифровые права в современном российском праве обоснованно следует квалифицировать как новую форму финансовых инструментов, формирующую самостоятельный цифровой сегмент финансового рынка. Их новизна состоит не в полном разрыве с классическим правом финансового рынка, а в особом способе соединения частноправового содержания и публично-правовой инфраструктуры обращения. Они являются частью эволюции финансовых инструментов и в этом смысле продолжают логику рынка ценных бумаг; однако они не совпадают ни с бездокументарными ценными бумагами, ни с электронными денежными средствами, ни с цифровой валютой. Их самостоятельность подтверждается наличием собственных видов цифровых активов, специальных субъектов инфраструктуры, особого режима допуска к обращению и надзора со стороны Банка России, а также направлением дальнейшего законодательного развития, воплощенным в законопроекте № 1194918-8. Следовательно, цифровые права — это уже не периферийный объект цифровой экономики, а нормативно и институционально оформляющийся сегмент финансового рынка, стоящий рядом с традиционным рынком ценных бумаг и способный в перспективе развиваться как самостоятельная подсистема финансово-правового регулирования [1].