Сравнительно-правовая характеристика санкций уголовно-правовых норм, устанавливающих ответственность за военные преступления комбатантов, по законодательству государств — членов ОДКБ

Отправной точкой для сравнительного анализа исследуемых санкций служит определение круга лиц, подпадающих под понятие «комбатант». По справедливому мнению З.М. Маккашарипова и М.Н. Алиевой, в уголовных кодексах государств - членов Организации Договора о коллективной безопасности (далее – ОДКБ) легальная дефиниция комбатанта отсутствует, что вынуждает исследователя обращаться к телеологическому и систематическому толкованию, где субъектом военных преступлений выступает лицо, непосредственно участвующее в боевых действиях в составе вооруженных сил либо приравненных к ним формирований и нарушающее запреты, установленные международным гуманитарным правом [6]. Руководствуясь названным доктринальным положением, полагаем возможным определить первый критерий отбора составов преступлений, включаемых в сравнительное исследование: деяние должно имплементировать нормы Женевских конвенций 1949 г., Дополнительных протоколов к ним [2] либо иных международных договоров, ратифицированных соответствующим государством. Второй критерий вытекает из концепции дуализма международного и внутригосударственного уголовного права.

Как отмечал С.А. Лобанов, возможность уголовного преследования и наказания лиц, совершивших военные преступления, существует в рамках международной и национальной уголовной юрисдикции. При этом в целом национальная уголовная юрисдикция выглядит основным вариантом конкретизации и реализации уголовной ответственности [4]. В этой связи национальные составы рассматриваемых преступлений могут как полностью воспроизводить международные запреты, так и адаптировать их с учетом особенностей правовой системы страны.

Третий критерий связан с субъектной характеристикой. Так, И.И. Лукашук и А.В. Наумов, разрабатывая базовую теорию объекта военных преступлений, подчеркивали, что деяния, посягающие на регламентированный международным гуманитарным правом порядок ведения войны, могут совершаться как специальным субъектом (военнослужащим либо иным комбатантом), так и общим субъектом, но обязательно в условиях вооруженного конфликта и в связи с ним [5]. Воспринятая такая позиция позволяет нам включить в выборку не только составы преступлений с прямым указанием на специальный субъект, но и составы, объективная сторона которых заведомо нереализуема вне контекста вооруженного противостояния. В этой связи нами в сравнительную выборку включены: нормы уголовных законов государств-членов ОДКБ об ответственности за применение запрещенных средств и методов ведения войны (генеральная норма об ответственности комбатантов), а также нормы, устанавливающие уголовную ответственность наемнику (антиподу комбатанта, включение которого, по нашему мнению, необходимо для демонстрации полноты уголовно-правовой охраны).

Проведенный анализ уголовных кодексов Российской Федерации (далее – УК РФ) [16], Республики Беларусь (далее – УК РБ) [13], Республики Армения (далее – УК РА) [12], Республики Казахстан (далее – УК РК) [14], Кыргызской Республики (далее – УК КР) [11] и Республики Таджикистан (далее – УК РТ) [15] по состоянию на 2025– 2026 гг. позволяет сформулировать ряд принципи- альных выводов относительно состояния и диспропорций рассматриваемых уголовно-правовых санкций. Так, по результатам исследования в различных национальных юрисдикциях уголовно-правовых составов наемничества выявлен значительный разброс минимальных и максимальных пределов назначения такого уголовного наказания как лишение свободы. Так, за непосредственное участие наемника в вооруженном конфликте минимальное наказание варьируется от 3 лет лишения свободы (ст. 133 УК РБ) до 12 лет лишения свободы (ч. 3 ст. 401 УК РТ, ч. 2 ст. 416 УК КР). В правовых нормах уголовных законов, устанавливающих ответственность за наемничество, санкция определена по разному: к примеру В Российской Федерации – в виде лишения свободы на срок от 7 до 15 лет (ч. 3 ст. 359 УК РФ); в Республике Казахстан – от 7 до 10 лет (ч. 3 ст. 170 УК РК); в Республике Армения – от 6 до 12 лет (ч. 1 ст. 146 УК РА). Разрыв в нижнем пределе анализируемых санкций достигает 9 лет, что при сопоставимых признаках состава преступления не может быть объяснено различиями в объективной стороне или степени общественной опасности. Так, А.Г. Кибальник, исследуя проблемы имплементации международного уголовного права, обоснованно указывал, что подобные расхождения при идентичности международных правовых обязательств свидетельствуют не о суверенной дискреции, а о разрыве в оценке типовой степени общественной опасности деяния [3], что недопустимо в рамках одного военно-политического блока.

Еще более контрастны различия в санкциях за деяния организаторов и пособников наемничества (вербовка, обучение, финансирование). Наиболее строгая ответственность установлена в УК РФ: от 12 до 18 лет лишения свободы (ч. 1 ст. 359 УК РФ), наиболее мягкая – в УК РТ: от 5 до 12 лет (ч. 1 ст. 401 УК РТ) и в УК КР: от 7 до 10 лет (ч. 1 ст. 416 УК КР). При этом УК РБ, УК РК и УК КР дифференцируют ответственность организаторов и исполнителей, тогда как УК РТ и УК РА устанавливают сопоставимые либо идентичные санкции для тех и других.

Не менее существенные различия обнаруживаются при анализе состава преступления – применение запрещенных средств и методов ведения войны. Российская Федерация (ст. 356 УК РФ) избрала путь максимально лаконичного описания. Так норма ч. 1 ст. 356 УК РФ охватывает пять разнородных деяний (жестокое обращение с военнопленными и гражданским населением, депортация, разграбление, применение запрещенных средств, применение запрещенных методов) с единой санкцией – лишение свободы на срок до 20 лет при отсутствии нижнего предела наказания. Законодатель Республики Беларусь (ст. 135 УК РБ) дифференцирует ответственность в три уровня: по ч. 1 – от 3 до 7 лет лишения свободы (альтернативно ограничение свободы от 3 до 5 лет); по ч. 2 – от 5 до 15 лет лишения свободы; по ч. 3 – от 8 до 25 лет лишения свободы, либо пожизненное заключение, либо смертная казнь. Республика Армения демонстрирует противоположный полюс законодательной техники: ст. ст. 140–143 УК РА представляют собой казуистичную имплементацию Дополнительного протокола I и Римского статута [8]: криминализованы обречение на голод, отдача приказа «никого не оставлять в живых», использование «живого щита»; применение ядов, газов, разрывных пуль с наказанием от 5 до 8 лет лишения свободы либо пожизненное лишение свободы. Республика Казахстан устанавливает самые высокие минимальные пороги наказания в виде лишения свободы: по ч. 1 ст. 163 УК РК – от 10 до 15 лет; по ч. 2 ст. 163 УК РК – от 15 до 20 лет либо пожизненное лишение свободы.

Республика Таджикистан не имеет генерального состава применения запрещенных средств и методов ведения войны, поскольку норма ст. 397 УК РТ криминализует лишь оборот оружия массового поражения (от 12 до 20 лет лишения свободы).

Наиболее проблемным с точки зрения законодательной техники и соответствия принципу справедливости представляется подход, реализованный в ст. 356 УК РФ. Отсутствие нижнего предела санкции (лишение свободы на срок до 20 лет) вступает в противоречие с категоризацией данного преступления как особо тяжкого (см.

содержание нормы ч. 5 ст. 15 УК РФ). Формально такое решение российского законодателя позволяет суду назначить наказание, не соответствующее тяжести деяния, вплоть до минимальных сроков, что нивелирует императив неотвратимости строгой ответственности за нарушение законов и обычаев войны. Полагаем, что в правоприменительной практике подобная конструкция может создавать риск судебного усмотрения, поскольку единственным ориентиром остается верхний предел наказания в 20 лет лишения свободы. Противоположный подход демонстрирует норма ч. 1 ст. 163 УК РК, где установлен нижний порог наказания в 10 лет лишения свободы, что жестко детерминирует минимальную меру уголовной репрессии.

Анализ дополнительных наказаний также свидетельствует об отсутствии сформированной единой системы. Так, конфискация имущества за военные преступления и наемничество предусмотрена в УК РК (ст.ст. 170, 406 УК РК) и УК РТ (ч. 2 ст. 401 УК РТ), факультативно – в УК РБ (ст. 133 УК РФ). В УК РФ, УК РА и УК КР конфискация как санкция за совершение рассматриваемых преступлений отсутствует вовсе. В свою очередь, лишение гражданства как мера уголовно-правового характера – эксклюзивная особенность УК РК: ч. 2 и ч. 4 ст. 170, ч. 1-2 ст. 163 УК РК допускают возможность применения лишения гражданства. Ни одно иное государство-член ОДКБ не предусматривает подобного наказания. Штраф и ограничение свободы – специфика только норм УК РФ (ст.

359 УК РФ), поскольку санкции норм уголовных законов других рассматриваемых государств такие виды наказаний за военные преступления не устанавливают.

Сопоставление санкций за наемничество и военные преступления позволяет выявить оценку соотношения общественной опасности этих деяний в различных национальных правовых системах. Так, если в УК РФ и УК РК максимальные наказания за эти преступления практически уравнены (предусмотрено пожизненное лишение свободы либо лишение свободы на срок до 20 лет), то в УК РБ и УК РА военные преступления оцениваются как несопоставимо более тяжкие, что выражается в наличии пожизненного заключения, а в случае УК РБ – и смертной казни. Такая рассогласованность законодательных оценок создает дополнительные препятствия для гармонизации уголовного законодательства в рамках взаимодействия государств-членов ОДКБ. Впрочем, как обоснованно, по-нашему мнению, указывает П.В. Тепляшин, подобный плюрализм уголовно-правовых положений во многом объективен, поскольку отражает особенности социально-экономического и культурного развития каждой рассматриваемой страны [10].

Выявленные различия в санкциях норм, устанавливающих уголовную ответственность за военные преступления комбатантов, по-нашему мнению, требуют перехода к их оценке сквозь призму фундаментальных начал уголовного права.

Ключевое значение здесь приобретает принцип справедливости. Так, исследуя категорию справедливости в современном уголовном праве, Ф.Ф.

Мамедова пришел к выводу, что правовое содержание принципа справедливости раскрывается в совокупности следующих требований: справедливость криминализации деяний, справедливость привлечения к уголовной ответственности, справедливость дифференциации ответственности, справедливость назначения и реализации наказания и других мер уголовно-правового характера.

Исследователь также подчеркивал, что установленные в законе критерии назначения справедливого наказания (соответствие наказания характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного) выступают в качестве определенной гарантии соблюдения прав виновных и потерпевших [7].

Для перевода выявленных различий из плоскости «правового многообразия» в плоскость «юридической порочности» полагаем целесообразным применить следующие критерии оценки.

Первый – наличие или отсутствие нижнего предела такого вида наказания как лишение свободы на определенный срок. Так, отсутствие минимального порога (как в ч. 1 ст. 356 УК РФ) создает риск неоправданно мягкого наказания при отсутствии отягчающих обстоятельств, тогда как наличие высокого нижнего предела (как в ч. 1 ст. 163 УК РК – 10 лет лишения свободы) императивно ориентирует суд на строгую репрессию. Второй критерий – разрыв между минимумом и максимумом («вилка» наказания). Широкая «вилка» в санкциях (в частности, в УК РФ – до 20 лет лишения свободы) предоставляет суду чрезмерную свободу усмотрения, что при отсутствии единых стандартов правоприменения может привести к судебной дискреции. Третий критерий – наличие альтернативных санкций. Возможность замены лишения свободы ограничением свободы (как в норме ч. 1 ст. 135 УК РБ) либо штрафом (как в норме ст. 359 УК РФ) создает дополнительные риски неравенства. Четвертый критерий – возможность назначения пожизненного лишения свободы. По нашему мнению, наличие или отсутствие пожизненного заключения за военные преступления (есть в РК, РА, РБ; отсутствует в УК РФ и УК РТ) создает критический разрыв в оценке тяжести деяния.

Возможность применения указанных критериев к полученным данным позволяет сформировать следующие подходы в части установления нарушений принципа справедливости. Во-первых, зафиксирован разрыв в нижнем пределе санкции за участие наемника в вооруженном конфликте, достигающий 9 лет (к примеру, от 3 лет в УК РБ до 12 лет в УК РТ и УК КР). Если лицо, совершившее наемничество, будет передано для уголовного преследования, в частности из Беларуси в Таджикистан (либо наоборот), оно столкнется с непредсказуемостью правовых последствий, когда срок лишения свободы детерминирован не тяжестью содеянного, а местом рассмотрения дела. Во-вторых, по основному составу (применение запрещенных средств и методов ведения войны) ситуация еще более критична. В частности, ст. 356 УК РФ вообще не устанавливает нижнего предела. В ст. 135УК РБ установлен нижний порог в 3 года лишения свободы (с альтернативой - ограничением свободы). В ст. 163УК РК – нижний порог наказания определен в 10 лет лишения свободы. УК РТ вообще не содержит данного состава, что означает декриминализацию жестокого обращения с военнопленными, депортации и разграбления на национальном уровне. Такая ситуация подрывает саму идею единого правового пространства ОДКБ: военнослужащие контингентов, направленные для выполнения коллективных задач, оказываются в неравном положении в зависимости от того, по уголовному закону какого государства квалифицируются их действия.

Принятое в 2021 г. и вступившее в силу в марте 2023 г. Соглашение по вопросам юрисдикции и оказания правовой помощи по делам, связанным с временным пребыванием формирований сил и средств системы коллективной безопасности, призвано урегулировать порядок привлечения к ответственности военнослужащих при выполнении задач ОДКБ [9]. Документ определяет, суд какого государства (направляющего или принимающего) рассматривает дело, закрепляет механизм создания совместных следственно-оперативных групп, взаимного признания доказательств. Однако, как справедливо отмечалось специалистами еще при ратификации Соглашения, оно регулирует процессуальные и юрисдикционные вопросы, но не унифицирует материальные нормы об ответственности комбатантов. В результате возникает коллизия: порядок определения подследственности урегулирован, а единая размер наказаний отсутствует. Это создает предпосылки для негативного явления, известного в международной правовой практике как выбор наиболее благоприятной юрисдикции. Применительно к уголовному преследованию комбатантов – военнослужащих ОДКБ риск выбора наиболее благоприятной юрисдикции может проявляться в том, что сторона обвинения может быть заинтересована в рассмотрении дела в государстве с более мягкими либо, напротив, с более строгими санкциями.

Выявленные системные диспропорции и нарушение принципа справедливости в санкциях национальных уголовных законов, устанавливающих ответственность за военные преступления комбатантов, актуализируют поиск оптимальных путей гармонизации уголовного законодательства государств – членов ОДКБ. Отметим, что эта работа находится не только в теоретической, но и в практической плоскости. Так, 23.10.2024 Экспертно-консультативный совет при Совете Парламентской Ассамблеи ОДКБ рассматривал проект Рекомендаций по гармонизации уголовного законодательства государств – членов ОДКБ, устанавливающих ответственность за преступления против мира и безопасности человечества (военные преступления в контексте исследования – прим. авторов), определив, что высказанные в ходе заседания замечания и предложения будут учтены в дальнейшей работе над этими документами [17].

В свою очередь, анализируя доктрину международного уголовного права и теорию законотворчества, можно выделить два основных подхода, которые могут быть применены для унификации санкций в рамках ОДКБ. Так, первая модель – унификация верхних пределов наказания. Ее суть заключается в установлении единого максимального срока лишения свободы за тождественные составы военных преступлений, к примеру, на уровне двадцати лет либо пожизненного лишения свободы. Основное преимущество данного подхода состоит в том, что он не требует кардинального пересмотра всей системы наказаний государств - членов ОДКБ и оставляет значительную свободу судебного усмотрения в рамках установленного максимума. Однако ключевой недостаток этой модели – она сохраняет существующий разрыв в нижних пределах наказания, что не устраняет главную проблему неравенства наказания.

Вторая модель – унификация нижних пределов наказания. Данная модель предлагает установление единого минимального порога, например, не ниже 5 или 8 лет лишения свободы за военные преступления. Ее безусловным плюсом является реализация принципа неотвратимости и строгости наказания за тяжкие и особо тяжкие преступления, посягающие на международный правопорядок. Вместе с тем сложность реализации этой модели заключается в необходимости согласования с национальными системами наказаний, где минимальные пороги исторически сложились по-разному, и может повлечь за собой ужесточение санкций в странах с более либеральным подходом.

Анализ достоинств и недостатков обеих моделей приводит к выводу, что, по-нашему мнению, ни одна из них в чистом виде не является оптимальной для ОДКБ. Наиболее эффективной представляется комбинированная (смешанная) модель гармонизации. Она предполагает одновременное решение двух задач: во-первых, унификацию верхних пределов наказания как маркера принадлежности этих деяний к категории тягчайших преступлений (по критерию возможности назначения в виде наказания пожизненного лишения свободы либо лет лишения свободы на срок 20 лет); во-вторых, согласование минимальных порогов наказания на едином уровне (к примеру, от 5 до 7 лет лишения свободы за основной состав военных преступлений). Такой подход позволит, с одной стороны, сохранить необходимую степень судебного усмотрения в рамках установленной «вилки», а с другой – гарантировать, что наказание за военные преступления во всех государствах - членах ОДКБ будет не только потенциально строгим, но и реально неотвратимым и соразмерным.

Выбор модели напрямую связан с инструментарием гармонизации. В теории различают понятия «сближение», «гармонизация» и «унификация». Эти термины не являются синонимами [1].

Применительно к санкциям норм, устанавливающих уголовную ответственность за военные преступления, по-нашему мнению, речь должна идти именно об унификации – принятии государствами-членами ОДКБ единой (модельной) нормы, а не о простом сближении или гармонизации, допускающих значительные вариации. Именно унификация способна обеспечить тот уровень единообразия, который требуется для подлинного равенства всех перед законом в рамках одного военно-политического блока.

Таким образом, проведенное исследование позволяет нам сформулировать следующие выводы. Во-первых, санкции норм уголовных законов государств – членов ОДКБ, устанавливающих уголовную ответственность за военные преступления комбатантов, демонстрируют не просто различия, обусловленные национальными традициями, а существенные диспропорции, которые варьируются от полного отсутствия нижних пределов наказания до установления пожизненного лишения свободы, а в некоторых случаях – наличия пробелов в криминализации деяний, признанных международным правом в качестве тягчайших преступлений. Существование такой ситуации ставит под сомнение само понятие единого правового пространства государств – членов ОДКБ. Во-вторых, выявленные различия напрямую нарушают принцип справедливости (к примеру, ст. 6 УК РФ), создавая неравенство правовых последствий для военнослужащих объединенных сил, совершивших тождественные по степени общественной опасности деяния. При этом принятое в 2023 г. Соглашение ОДКБ по вопросам юрисдикции, урегулировав процессуальные аспекты, не разрешило материально-правовые коллизии, что формирует объективно существующий риск искусственного перемещения подследственности в государство с наиболее мягкими санкциями. В-третьих, начатая Парламентской Ассамблеей ОДКБ в 2024 г. работа над проектом Рекомендаций по гармонизации уголовного законодательства создает уникальную возможность для устранения этих диспропорций. В-четвертых, в качестве оптимального решения для государств – членов ОДКБ видится комбинированная модель унификации санкций, сочетающая установление единых верхних пределов (к примеру, пожизненное лишение свободы либо лишения свободы на срок 20 лет) как маркера особой тяжести деяния и согласование минимальных порогов на уровне 5-7 лет лишения свободы как гарантии неотвратимости и соразмерности наказания. Такая модель требует именно унификации (принятия единой нормы), а не простого сближения законодательств. В-пятых, дальнейшие исследования в рассматриваемой области, полагаем, могут быть направлены на анализ складывающейся судебной практики применения санкций норм уголовных законов государств-членов ОДКБ, устанавливающей ответственность за применение запрещенных средств и методов ведения войны, а также на мониторинг имплементации будущих рекомендаций Парламентской Ассамблеи ОДКБ в национальные уголовные кодексы рассмотренных стран.