Современные доктринальные подходы к понятию информационного суверенитета: сравнительно-правовой анализ

В XXI веке информационно-коммуникационные технологии стали не просто инструментом развития, а фактором, кардинально трансформирующим устройство государственности. Традиционное представление о суверенитете, основанное на территориальной и институциональной стабильности, сегодня подвергается пересмотру под влиянием цифровой среды. Как подчёркивает А. А. Ефремов, «Цифровизация и цифровая трансформация сами по себе не влияют на сущность государственного суверенитета как ключевой признак (свойство) государства, при этом они формируют новые сферы и способы его реализации, обеспечения и защиты» [1, c. 47]. Аналогичную мысль высказывает министр цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации М. Шадаев: «...технологический суверенитет – это не только вопрос национальной безопасности, но и основа для развития экономики, для обеспечения комфортного уровня жизни граждан» [2].

Актуальность темы статьи обусловлена несколькими обстоятельствами. Во-первых, усиливающимся внешнеполитическим давлением и вовлечением информационного пространства в геополитические конфликты. Цифровая среда становится ареной соперничества государств, где применяются методы информационной войны, кибервмешательства, манипуляции общественным сознанием. Как подчеркивается в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, «Расширяется использование информационно-коммуникационных технологий для вмешательства во внутренние дела государств, подрыва их суверенитета и нарушения территориальной целостности, что представляет угрозу международному миру и безопасности» [3, п. 49].

Во-вторых, ускоряющейся цифровой трансформацией всех сфер жизни, сопровождаемой перенесением ключевых общественно значимых процессов в онлайн-пространство. Это создаёт потребность в пересмотре механизмов юридической защиты государства и его граждан в условиях деструктивных трансграничных информационных потоков, а также в обосновании нового нормативного понимания суверенитета применительно к цифровой эпохе. Как отмечает В. А. Никонов, «…способность защитить собственные национальные сегменты социально-экономического, общественно- и государственно-политического пространств становится критическим условием сохранения независимости и выживания государства…» [4, с.209] В-третьих, сохраняющимся правовым вакуумом и разрозненностью законодательного регулирования. Несмотря на наличие стратегических документов, таких как Доктрина информационной безопасности РФ, понятие информационного суверенитета не имеет нормативного определения, а подходы к его интерпретации существенно различаются. Е. А. Ефремов отмечает, что российское информационное законодательство лишь фрагментарно охватывает элементы суверенитета, не формируя его как системную категорию [1, c. 58].

Таким образом, в научном и правовом пространстве сохраняется потребность в комплексной разработке категории информационного суверенитета, выработке единого определения и идентификации ключевых компонентов. Новизна предлагаемого исследования состоит в том, чтобы: (1) на основе критического анализа существующих дефиниций предложить собственную, более целостную и юридически точную формулировку; (2) выявить коллизии понятийного характера в правовой доктрине.

Одним из проблемных вопросов доктрины является соотношение различных видов суверенитета в современной терминологии: информационного, цифрового, киберсуверенитета, технологического суверенитета и т.д. В литературе нет единства в употреблении этих терминов. Некоторые авторы используют их практически как синонимы или пересекающиеся понятия. Например, Е. В. Виноградова предпочитает не разделять данные определения, отмечая, что дискурс о разнице между информационным, цифровым, киберсуверенитетами может быть оставлен специалистам узкой области, тогда как в конституционно-правовом аспекте существенен общий вывод:

«информационный суверенитет (цифровой, кибер и т.п.)… – непременное условие реализации госу- дарственного суверенитета». [5, c. 127] То есть, в конечном счёте любой из этих терминов отражает аспект общей государственной независимости, проецируемый на информационную (цифровую) сферу.

В то же время ряд исследований подчёркивает разницу акцентов. Т. А. Полякова и Н. А. Троян прямо указывают на необходимость прояснить терминологию: «необходимо также чётко определить, что такое суверенитет в информационной сфере и киберпространстве, а также какова взаимосвязь (соотношение) между информационным, цифровым и другими видами суверенитета…»[6, c. 37].

Вопрос о разграничении понятий не случаен:

под цифровым суверенитетом часто подразумевают преимущественно технологическую и инфраструктурную независимость (контроль над интернет-сегментом, данными, ПО и оборудованием), тогда как информационный суверенитет нередко трактуется шире – включая контентную, идеологическую составляющую и правовую политику.

Тем не менее, многие авторы приходят к выводу, что искусственное размножение терминов избыточно. В конце концов «все эти выделяемые виды суверенитета являются государственным (национальным) суверенитетом и связаны с правовым обеспечением информационной безопасности». [6, c. 46] Фактически, информационный, цифровой, технологический, сетевой и другие «суверенитеты» – лишь грани единого понятия, отражающие особые условия современности. Таким образом, можно говорить о едином суверенитете государства, проявляющемся в различных сферах – информационной, цифровой, кибернетической – но требующем комплексного подхода к его обеспечению.

В практическом плане разграничение понятий всё же используется для акцентов в стратегиях. Например, технологический суверенитет делают отдельной стратегической задачей, подразумевая импортозамещение и контроль над критическими технологиями. Цифровой суверенитет, по мнению некоторых авторов, представляет собой «обширную систему, которая не заканчивается исключительно на технике и технологиях, а также включает в себя экономическую и государственную составляющую [7, c. 81]».

Иначе говоря, цифровой суверенитет охватывает не только ИТ-инфраструктуру, но и цифровую экономику, систему государственного управления в цифровой среде. Интересно отметить, что стратегические документы в России ставят эти понятия в один ряд: так, в Указе Президента РФ от 07.05.2024 № 309 наряду с задачей достижения «цифровой зрелости» различных отраслей прямо предусмотрено обеспечение сетевого суверенитета и информационной безопасности в интернете. [8, п. 8 пп. а] Это указывает на то, что на высшем уровне признаётся важность цифровой автономии как составляющей национального суверенитета.

Подводя итог, можно сказать, что информационный суверенитет – понятие более широкое, интегративное. Цифровой и технологический суверенитеты являются его компонентами или предпосылками. Как подчеркнулось выше, без технологической независимости трудно обеспечить полновластие государства в информационной сфере, но и технологическая самостоятельность теряет значение без суверенной государственной политики и правового регулирования в этой области. Поэтому дальше в анализе мы рассматриваем информационный суверенитет во всей совокупности его проявлений, не противопоставляя его смежным терминам, а учитывая их как составляющие единой проблемы.

Понятие информационного суверенитета в современной литературе трактуется по-разному, отражая различные аспекты независимости государства в информационной сфере. Ряд авторов дают формальные дефиниции, подчёркивающие политико-правовую самостоятельность государства. Например, Д. В. Беленков, П. А. Гюлазян и Д. Э. Мазлумян определяют информационный суверенитет как «самостоятельность субъекта отношений в информационной сфере в проведении внутренней и внешней информационной политики и способность обеспечить безопасность собственного информационного пространства».

[9, c. 172] Созвучную по смыслу позицию занимает М. М. Кучерявый, называя информационный суверенитет «верховенством и независимостью государственной власти при формировании и реализации информационной политики». [10, c. 14] Оба этих определения подчёркивают независимость государства в принятии и реализации решений в информационном пространстве, а также связь суверенитета с информационной безопасностью. Другие исследователи акцентируют внимание на контроле и защитной функции государства.

Так, Д. С. Артамонов подчёркивает, что «информационный суверенитет может рассматриваться как устойчивость к информационной войне и защищенность от кибератак». [11, c. 17] В схожем ключе О. А. Попова лаконично предлагает понимать под информационным суверенитетом «независимость, полноту и верховенство государственной власти в информационной сфере». [12, c. 123] Эти взгляды делают упор на способность государства не только самостоятельно управлять информационной сферой, но и оградить ее от внешнего вмешательства и деструктивных воздействий.

В рамках темы часто затрагивается и понятие «цифрового суверенитета» как близкое по смыслу. Ряд исследователей утверждают, что:

«Цифровой суверенитет – это способность государства проводить (формировать и реализовывать) самостоятельный политический курс в цифровой сфере (отстаивать интересы, обеспечивать безопасность и т.д.) внутри страны и международных отношениях». [4, c. 213] Иначе говоря, цифровой суверенитет подразумевает независимость государственной цифровой политики как на национальном, так и на внешнеполитическом уровне.

Однако существует и скептический взгляд: в социологических опросах высказывалось мнение, что «цифровой суверенитет – понятие совершенно бессмысленное в условиях открытого общества». [4, c. 210] Такой критический подход отражает сомнение в возможности полной информационной автономии в глобализированном, открытом информационном пространстве. Тем не менее большинство исследователей сходятся во мнении о нарастающей значимости этого феномена, учитывая современные угрозы.

При обзоре научной литературы заметно, что отсутствует единое общепринятое определение, и разные авторы делают упор на различные аспекты. Подчёркивается, что «определение содержательного наполнения [цифрового суверенитета] затрудняется различиями существующих к нему подходов [4, c. 206]. В научной литературе прямо указывается на терминологический вакуум: «следует отметить отсутствие легального определения информационного суверенитета в российском праве, а также в юридической и политологической доктрине». [13, c. 29] Таким образом, понятие пока носит во многом доктринальный характер, оставаясь неформализованным в законодательстве.

Несмотря на разногласия, во всех подходах сквозной идеей проходит независимость государства в информационном пространстве. Лаконичной кажется обобщённая формулировка, данная Е. В. Виноградовой и И. Л. Данилевской-Урбановой: «“информационный” (цифровой, кибер и т.п.) суверенитет мы предлагаем понимать как непременное условие реализации государственного суверенитета». [5, c. 127] Иными словами, суверенитет в информационной сфере рассматривается как неотъемлемая часть общей независимости государства в современном мире. Этот подход указывает на органическую связь информационного суверенитета с традиционным понятием государственного суверенитета, адаптируя его к реалиям информационного общества.

Анализ источников показывает, что информационный суверенитет – явление комплексное, включающее разноплановые компоненты. Е. Г. Зорина предлагает расширенную структуру понятия, отмечая, что ««понятие «информационный суверенитет» характеризуется как минимум двумя аспектами: техническим и идеологическим. Технический аспект включает в себя наличие национального программного обеспечения, собственных социальных сетей, поисковиков, национальную электронную платёжную систему и т. д. Идеологический аспект включает в себя такие компоненты, как наличие официальной идеологии или национальной идеи, высокого уровня популярной массовой культуры, развитой системы пропаганды, а также усовершенствованного законодательства в области информации и т. д.»» [14, с. 346] Здесь под технической составляющей понимаются цифровые, медийные и другие материально-технологические элементы, тогда как идеологическая включает ментальные (культурно-психологические), идеологические, репутационные аспекты. Такой подход подчёркивает междисциплинарную природу суверенитета в информационной сфере: он складывается из взаимосвязанных технических, правовых и социокультурных элементов.

Особое внимание уделяется идеологическому и культурному компоненту. По мнению ряда исследователей, без содержательного наполнения информационное пространство государства уязвимо. Так, в одном из социологических исследований было отмечено, что «цифровой суверенитет будет в государстве, в котором есть какая-то чёткая идеология или официальная идея… [и] активно используется система пропаганды для формирования собственной национальной идеи» [4, c. 213] Эту точку зрения разделяет и Э. Ю. Анциферова, указывая, что одним из важнейших элементов суверенитета является государственная информационная политика, включающая политико-идеологические компоненты: «информационная политика… состоит из политико-идеологических компонентов, способствующих формированию задач перед государством по созданию четкой национальной идеи и официальной идеологии…». [15, c. 248] Иными словами, наличие консолидирующей национальной идеи, ценностей и информационной стратегии служит цементирующим фактором для суверенитета. Это созвучно мысли В. А. Никонова о том, что «суверенитет является эмерджентным свойством… [и] государственная политика становится краеугольным камнем, определяющим, по какому пути будет осуществляться цифровизация…». [4, c. 212] Без целеполагания и ценностного ядра даже развитая технически информационная система может оказаться раздробленной и подверженной внешнему влиянию.

Наряду с идеологией, в научной литературе подчёркивается уровень информационной культуры общества как фактор суверенитета. Предлагается считать информационную культуру населения базовым условием реализации суверенитета:

«информационную культуру [мы считаем] основным компонентом реализации информационного суверенитета, целью которой является способность [общества] обрабатывать, транслировать, оценивать и использовать информацию наиболее эффективным образом». [16, c.50] В свою очередь, информационная культура также состоит из компонентов. Основными составляющими информационной культуры по мнению В. И. Фомина являются информационная грамотность, информационная компетентность, информационный ценностно-смысловой компонент, информационная рефлексия, информационное культуротворчество. [17, c.69] Высокая информационная грамотность и подготовленность граждан к жизни в цифровую эпоху повышают устойчивость государства к деструктивным информационным воздействиям.

Мы считаем, что развитие информационной культуры личности – решающий фактор формирования информационного общества, обеспечивающий синтез и целостность иных элементов информационного суверенитета. Таким образом, кадровый и образовательный потенциал (интеллектуальный компонент) – неотъемлемая часть суверенитета: без квалифицированных специалистов и осведомлённых граждан невозможны ни технологическая независимость, ни эффективная защита информационного пространства.

Отдельно нужно выделить технологико-инфраструктурный компонент. Суверенитет в информационной сфере немыслим без контроля над ключевыми технологиями и инфраструктурой. Авторы, рассматривающие технологический суверенитет, говорят о необходимости технологической самодостаточности страны. Например, О. А. Шабаева даёт следующее определение: «технологический суверенитет представляет собой стремление страны обеспечить возможность разработки, создания и контроля своих технологий без зависимости от внешних источников». [18, c. 65] В Концепции технологического развития РФ до 2030 г. прямо указано, что «технологический суверенитет — это наличие в стране (под национальным контролем) критических и сквозных технологий, собственных линий разработки и условий производства продукции на их основе…». [19] Отсюда вытекает необходимость развивать отечественное производство и локализацию в высокотехнологичных отраслях. Не случайно опыт «полупроводникового кризиса» 2020 г. показал уязвимость: «последствия [кризиса] показали, что налаживание собственных возможностей по производству процессоров является ключевым направлением…» [7, c. 81] – делается вывод, что без элементной базы невозможно говорить о цифровом суверенитете.

В целом исследователи подчёркивают дуализм этого аспекта: нужны и технологии, и люди. «Реальный уровень независимости страны заключается в области науки, техники и технологий» – отмечает А. А. Афанасьев, [7, c. 81] подразумевая, что фундамент суверенитета закладывается научно-техническим потенциалом. В развитие этой мысли И. И. Приходько говорит о критически важном значении локализации производства, при которой внешние ограничения в цифровой сфере становятся для страны неприемлемо затратными. [20, c. 94] А Д. А. Карев и Ю. В. Чертыковцев прямо указывают, что «дуализм цифрового суверенитета раскрывается через производство и наличие квалифицированных специалистов» [7, c. 82] – без кадрового потенциала даже при наличии технологий суверенитет остаётся уязвимым. Все эти компоненты – технический, кадровый, идеологический, правовой – должны работать в совокупности, обеспечивая целостность информационного суверенитета.

Учитывая всё вышесказанное и опираясь на проанализированные подходы, информационный суверенитет государства можно определить следующим образом. Это способность и право государства самостоятельно и полно осуществлять власть в информационной сфере, принимая и реализуя независимую внутреннюю и внешнюю информационную политику, обеспечивая верховенство национального законодательства в своем сегменте информационного пространства, а также защищая его от внешнего вмешательства и угроз. Предложенное авторское определение и выделенные элементы основываются на проанализированных доктринальных и нормативных позициях и стремятся устранить отмеченные неточности. Мы учитываем, что информационный суверенитет – многоуровневое явление: от внутренних правовых механизмов до глобальных процессов. Он требует как развития собственных технологий, так и идеологической консолидации; как правового оформления, так и международного признания. Только комплексный подход – логически выверенный и доктринально обоснованный – способен сделать информационный суверенитет не декларацией, а рабочим принципом, обеспечивающим и национальную безопасность, и поступательное развитие государства в цифровую эпоху.