Советская теория права об эффективности применения юридических норм

Российская дореволюционная юридическая наука по вопросам, связанным с воплощением правовых норм на практике, ограничивалась весьма лапидарными высказываниями. Трудно объяснить почему это проблематика оказалась на периферии внимания отечественных ученых, но весьма скудный список публикаций, непосредственно посвященных применению права, остается фактом. Современный исследователь с легкостью вспомнит лишь публикации Е.В. Васьковского [1; 2], что в целом отражает реальное состояние уровня проработанности данной темы к началу XX века. Отсутствие конвенциональных определений в рамках догматической юриспруденции и сумбурное использование терминов «действие права», «осуществление права», «применение права» во многом и есть наследие дореволюционной традиции в изучении данного раздела общей теории права. При этом сам процесс излагался с позиций правового формализма, который очевидно доминировал в представлениях отечественных правоведов вне всякой связи с репрезентируемыми подходами к правопониманию. Чем же обусловлен столь поверхностный интерес к столь важной теме и почему избрана формалистическая стратегия в описании и оценки применения права? Мы лишь можем выдвигать предположения. Во‑первых, в указанный период общая теория права еще «молодая наука», которая не прошла все этапы своего становления; во‑вторых, на рубеже XIX‑XX вв. происходит активизация правотворческой деятельности государства и ренессанс идеи о всемогуществе закона; в‑третьих, скептическое отношение российских юристов к движению за «свободное право». Возможно, на описываемую ситуацию повлияли и другие факторы, оставшиеся вне поле зрения автора данной статьи, но итог все же один теория применения права к началу советского периода находилась в зачаточном состоянии.

Нельзя сказать, что и после революции произошли какие‑то глобальные изменения, тема правоприменения и связанные с ней аспекты, по‑прежнему, оставались вне пристального внимания теоретической юриспруденции. При этом на практике в 20-е годы сместился акцент с текста закона на субъекта его применяющему. Еще в апреле 1917 г. в доклад на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания советов рабочих и солдатских депутатов В. И. Ленин произнес фразу, которую впоследствии неоднократно тиражировали (вне первоначального контекста): «Законы важны не тем, что они записаны на бумаге, но тем кто их проводит» [3]. Данная цитата удивительным совпадает и с мыслью З. Шлоссмана о том, что закон – это всего лишь бумага и типографская краска [4]. Ситуация в стране, обусловленная неспособностью новой власти оперативно модернизировать законодательство в соответствии с изменениями экономической, социальной и политической реальности, вынуждала правоприменителя ориентироваться на собственное правосознание, вырабатывая собственную версию реалистической стратегии применения права. Однако, уже с начала 30-х годов происходит переориентация на формалистическую стратегию под эгидой конструкта «социалистическая законность».

На фоне дискуссий о природе советского права вопросы о его применении отходили на второй план. М.С. Строгович определял применение права как «действие права, реализация права, осуществление тех предписаний, правил, которые устанавливает право» [5, с. 413]. Основной же его формой выступает соблюдение норм действующего права гражданами, должностными лицами, органами власти, а другой формой применения является совершение уполномоченными на то государственными органами и должностными лицами особых актов, реализующих норму права в отдельном конкретным случае: государственные органы или должностными лица, в пределах своей компетенции рассматривающие и разрешающие конкретный вопрос, применяют соответствующую норму права к обстоятельствам данного случая и определяют юридические следствия, вытекающие из нормы права для данного случая [5, с. 415]. Таким образом. сохранялась дореволюционная традиция отождествлять применение права с его действием. И только в результате полемики на страницах журнала «Советское государство и право», которая началась в 1954 с опубликования статьи И.Е. Фарбер и в которой приняли участие А.М. Васильев, П.Н. Галанза, Л.С. Галесник, Д.А. Керимов, Е.А. Панова, А.Е. Паршестник, Ю.А. Соколов, С.С. Студеникин и др. [6-14] все же был найден ряд компромиссов. Редакционная статья, опубликованная в 1955 году, подвела итоги, но не прекратила дискуссию. Ученые согласились с тем, что применение права представляет собой самостоятельную форму реализации права и не может сводится лишь к применению наказаний в отношении правонарушителя. Ряд участников дискуссии настаивал на более широком понимании категории субъект правоприменения, не было и предложен исчерпывающий перечень существенных характеристик, позволяющих четко дифференцировать применение от соблюдения, исполнения и использования права. Наконец, не был предложен и унифицированный вариант последовательности стадий, да и сами стадии точно не определены.

В центре дискуссии оказался вопрос о том могут ли граждане и общественные организации выступать в качестве субъектов, применяющих правовые нормы. Отвергая подобную возможность И. Е. Фарбер приводила в качестве обоснования то, что применение права есть деятельность по государственному руководству обществом, а ее могут осуществлять только государственные органы. Граждане и общественные организации лишь исполняют и соблюдают нормы права, а акты исполнения и соблюдения норм права никак нельзя рассматривать как акты государственного руководства [14].

П. Н. Галанза, в свою очередь, считал, что роль граждан и общественных организаций в применении норм права заключается в активном содействии органам государства в решении вопросов о порядке и способах приведения в действие норм права. Когда же речь идет об исполнении и соблюдении норм права, то в этом случае все субъекты реализуют юридические нормы неукоснительно, но при этом в случае предъявления к ним неправомерных требований, граждане имеют право возражать против действий органов власти, учреждений и должностных лиц [7].

Л.С. Галесник критикую наделение граждан и общественных организаций правоприменительными полномочиями утверждал, что это признание означало бы признать за ними компетенцию по использованию мер принуждения [8]. Возражая ему Г.И. Федькин указывал, что «применение мер принуждения» вообще не есть исключительная компетенция государства. Те или иные меры принуждения применяют к своим членам все общественные организации. В ряде же случаев советское законодательство предусматривает применение общественными организациями (например, правлением колхоза к своим членам за нарушение трудовой дисциплины в порядке, предусмотренном ст. 17 Устава сельскохозяйственной артели). А также «признавая активную роль трудящихся и их общественных организаций в проведении в жизнь норм советского права, в использовании этих норм в интересах всего общества и отдельных граждан или организаций, вовсе нет необходимости «признавать», что применение мер государственного принуждения входит в компетенцию отдельных граждан, ибо применение норм права отнюдь не сводится к применению мер государственного принуждения» [15, с. 109].

Идею включения в круг субъектов применения права трудящихся и общественные организации получило наиболее развернутое обоснование в работе П.Е. Недбайло. Он писал, что применение права является таким способом «реализации правовых норм в общественной жизни, когда действие норм связано с конкретными фактами, когда норма применяется к эти фактам», связанным с правомерными действиями участниками отношений. Иными словами, особенность по применению правовых норм состоит в активных действиях по организации их осуществления в правоотношениях [16, с. 128-129]. При этом П.Е. Недбайло допускал, что нормы с дозволительной диспозицией применяются к конкретным фактам общественной жизни граждан, где только их правомерные акты вызывают, изменяют и прекращают правоотношения. В то время как применение санкций государство поручает только своим органам или общественным организациям [16, с. 131].

И.Я. Дюрягин определял применение права как государственно-властную, организующую деятельность компетентных органов по реализации правовых норм относительно конкретных жизненных случаев [17]. Применение юридических норм осуществляется в тех случаях, когда их использование и соблюдение оказываются недостаточным и требуется вмешательство компетентных органов, наделенных государственными полномочиями. Применение отличается от других форм реализации по субъектам, которые должны обладать соответствующей компетенцией и государственно-властными полномочиям, но здесь он допускал возможность их делегирования общественным структурам (ВЦСПС, ФЗМК, комиссиям по социальному страхованию) [18, с. 313]. По своему содержанию правоприменение – это деятельность по вынесению индивидуально-конкретных предписаний. Применение норм права носит государственно-властный характер. И.Я. Дюрягин, вслед за П.Е. Недбайло, подчеркивал и творческий характер правоприменения. Применение норм всегда происходит в специально установленных законом формах. Также он указывал, что это организующая деятельность реализации правовых норм, поскольку состоит из организационных мер компетентных органов и в результате ее осуществление происходит реализация правовых норм [18, с. 314]. Последний тезис вызвал у ряда юристов недоумение, так как, по сути, правоприменение выступает в качестве юридического факта по отношению к иным формам реализации права, а не в качестве самостоятельной четвертой [19].

В.В. Лазарев предложил отличать применение правовых норм от других форм реализации права по своей цели, по характеру осуществляемой деятельности и форме, в которой она протекает. «Оказать содействие, принудить к реализации правовых норм, возложить ответственность в случае нарушения правовых требований и т.п. – такова задача субъектов правоприменения». Властность, компетентность, творческий и организующий характер их деятельности сочетаются с известной последовательностью действий и установленной процессуальной формой их совершения [20].

С.С. Алексеев определял применение как «властную индивидуально-правовую деятельность, которая направлена на решение юридических дел и в результате которой в ткань системы включаются индивидуальные предписания» [21, с. 321]. В свою очередь значение этих предписаний заключается в обеспечении динамизма правовой системы, через них проводятся в жизнь предписания правовых норм, они служат критерием правомерного поведения, своеобразным «источником юридической энергии» [21, с. 322].

В период с начала 50-х по конец 80-х годов прошлого века был опубликован целый ряд монографий, применению права, которую окончательно признали в качестве самостоятельной формой реализацией права, имеющей государственно-властный характер (мнение о гражданах как субъектах применения права не получило широкой поддержки). Большинство специалистов признавали творческий характер правоприменения. Эффективность правоприменения при этом оставалось на периферии исследовательского интереса, поскольку для большинства советских юристов неукоснительное следование принципу социалистической законности представлялась ее гарантом. Таким образом, рецепт эффективности правоприменения – это правильная (единственно возможная) квалификация.