Российская и западная модели семейной политики: институт родительства в современном мире

Внаучных исследованиях всё чаще возникает интерес к вопросу понимания института семьи в связи с постоянными социальными изменениями. В мире наблюдается расхождение мнений по поводу вопросов родительства, а противопоставление традиционных ценностей и «гендерной идеологии» становится элементом современной семейной политики.

Целью данной статьи является рассмотрение эволюции понятия «родитель» в двух противоположных культурно-правовых условиях – в российской Федерации и в странах Запада.

Родительство – это особая социальная связь между родителями и их детьми. Она может быть основана как на кровном родстве, так и на юридически задокументированных отношениях, возникающих в результате усыновления или удочерения.

В официальной политике современной России тема семьи занимает одно из важнейших мест. Она находит своё отражение как в государственных документах, так и в публичных выступлениях первых лиц. Семья понимается как ключевой институт, который обеспечивает социальную стабильность, демографический рост и передачу культурного наследия последующим поколениям. Данная позиция упоминается и в нормативных актах: ярким примером служит Указ Президента РФ № 809, где крепкая семья прямо названа одной из важнейших традиционных ценностей [3].

Традиции – это то, на чём концентрируется социальная политика России. 2024-й стал Годом семьи не просто так. Многодетность должна восприниматься обществом как норма, а не исключение. Масштабные инициативы вроде «Книги семейных рекордов» или проекта «Наши семьи – наши традиции» работают именно для достижения данной цели – внедрения уклада в общественное сознание.

Законодательным фундаментом служит пункт 1 Указа Президента РФ от 23.01.2024 № 63, который снимает временные рамки: статус многодетной семьи (более 3 детей) отныне закреплен бессрочно [2]. Это уже не вопрос даты рождения младшего ребенка, а постоянная правовая категория семьи. Финансовая поддержка при этом расширена до предела: пособия, трудовые гарантии, досрочная пенсия для родителей – предусмотрен полный пакет мер. Отдельно в политике государства прослеживается уважение к существовавшим советским традициям. В 2022 году вернули звание «Мать-героиня», которое существовало с 1944 по 1991 год. Государство «оживило» данную традицию как знак высшей оценки женского труда по воспитанию десяти и более детей. Данная мера предпо- лагает выдачу гражданства РФ для матери и всех ее детей, а также единоразовое материальное поощрение в размере одного миллиона рублей [4].

Однако самой определяющей частью семейной политики государства является критика попыток нивелировать традиционные понятия материнства и отцовства. В публичных выступлениях политиков и известных деятелей неоднократно звучала негативная оценка введения безличных обозначений «родитель №1» и «родитель №2». В 2020 году президент В.В. Путин в своём выступлении отмечал, что россиянам ближе и роднее использовать привычные слова для обозначения самых близких для них людей [13].

Теперь обратимся к опыту стран Запада и рассмотрим, как бурно обсуждаемые тенденции родительства проявляются на практике, а конкретно в Соединённых Штатах и Европе. Здесь реальные формулировки в документах и рекомендациях зачастую оказываются куда более сдержанными, чем можно было представить, основываясь на громких заголовках российских СМИ начала 2010-х годов.

В 2011 году широкое распространение получила информация о том, что в США из формы заявления на паспорт исчезли понятия «мать» и «отец», вместо них добавили обозначения «родитель 1» и «родитель 2». Однако на официальном сайте Госдепартамента можно было обнаружить бланк, где в разделе «Информация о родителях» графы были подписаны как: «Мать/отец/родитель». Схожая ситуация сложилась и в Великобритании, где в том же году обновили паспортный бланк, но традиционные термины решили не отбрасывать полностью, а объединить с безликими: графы стали называться «Мать или родитель 1» и «Отец или родитель 2» [15].

Ещё больше шума наделали сообщения о том, что Совет Европы якобы призвал отказаться от понятий «мать» и «отец» вовсе. Источником вдохновения для таких заголовков послужила резолюция ПАСЕ 1751, основанная на докладе Дорис Штумп о борьбе с гендерными стереотипами в СМИ [12]. Однако изучение документа показывает, что никаких радикальных запретов или даже прямых рекомендаций по замене терминов нет. В самой резолюции слова «мать», «отец» или «родитель» попросту отсутствуют. Единственное, что предлагалось Комитету министров – это напомнить подчиненным органам о желательности использования несексистских выражений.

Данная тема нашла своё отражение в судебных решениях: Конституционный Суд Италии в 2025 году рассмотрел дело, суть которого заключалась в следующем. В Италии существует норма, согласно которой отец ребёнка имеет право на обязательный десятидневный отпуск по уходу за новорожденным с полным сохранением заработка. Этот отпуск призван помочь отцу выстроить связь с младенцем и разделить с матерью родительские обязанности. Однако действие этой нормы не распространялось на женщин, состоящих в однополом браке и ставших родителями с помощью вспомогательных репродуктивных технологий. Та мать, которая не рожала ребёнка (так называемая небиологическая или «намеренная» мать), оказывалась юридически исключённой из этого права. Суд счёл такое положение дел неконституционным, поскольку оно нарушает принцип равенства, закреплённый в статье 3 Конституции Италии [9, с. 1].

Прежде всего, суд исходил из интересов ребенка. Для полноценного развития ему необходимо время и эмоциональная связь с обоими родителями, и этот интерес не зависит от сексуальной ориентации родителей или от того, кто именно вынашивал плод. Далее, суд указал на то, что в женских парах, прошедших через процедуру ЭКО за границей (поскольку в Италии действуют жёсткие ограничения), можно выделить две родительские фигуры: биологическую мать и мать, которая выразила осознанное намерение стать родителем. Именно это желание и последующее участие в воспитании, по мнению суда, юридически уравнивает ее в правах с отцом в гетеросексуальной паре [15].

Активисты назвали данное судебное решение историческим и справедливым, поскольку оно устраняет дискриминацию по половому признаку. Сам суд в своём решении подчеркнул, что современное понимание семьи должно основываться на реальных отношениях заботы и ответственности, а не только на формальных или биологических признаках.

Говоря о западной семейной политике, нельзя обойти вниманием и само понятие «намеренное родительство» (intentional parenthood), которое всё чаще используется в документообороте. Эта концепция предполагает, что юридическим родителем ребёнка должен признаваться тот, кто изначально имел намерение его родить и предпринял для этого активные действия, даже если он не связан с ребёнком биологически [11, с. 2].

Сегодня эта концепция по-разному применяется в различных правовых системах. В Канаде, например, суррогатное материнство регулируется на федеральном уровне и разрешено только на альтруистической основе – оплата услуг суррогатной матери, кроме компенсации обоснованных расходов, запрещена. В Австралии договор суррогатного материнства сам по себе не имеет юридической силы, однако закон предполагает, что после рождения ребёнка намеренные родители могут через суд оформить свои родительские права [10, с. 9-11]. И в Канаде, и в Австралии мы видим признание замысла создать семью в качестве юридически значимого обстоятельства, хотя механизмы этого признания различаются на практике.

Подводя итог сравнению, можно выделить принципиальные различия в подходах к регулированию семейных отношений и пониманию родительства в России и странах Запада. Эти различия находятся не только в нормах законодательства, но и в ценностных установках.

В России официальный политика, которая связана с семьёй и родительством строится вокруг идеи возрождения традиционных семейных ценностей. Меры социальной политики направлены на укрепление авторитета материнства и отцовства в их привычном понимании. Интересно, что при такой установке в реальной жизни современной российской семьи наблюдаются заметные отступления от патриархального канона. Ролевые позиции становятся более подвижными: женщины всё чаще берут на себя функции кормильца, а мужчины ‒ включаются в повседневную заботу о детях.

В западных странах происходят изменения в соотношении гендерных ролей, затрагивающие как партнёрские отношения, так и сферу родительства. Например, рассматривая опыт скандинавских стран, мы видим, что семейная политика сознательно ориентирована на внедрение модели ответственного отцовства. Это означает, что государство стремится создать условия, при которых отец не только формально, но и на практике несёт те же обязанности по уходу за ребенком, что и мать. Механизмами здесь выступают, например, законодательно закреплённые квоты отпуска по уходу за ребёнком, предназначенные исключительно для отцов («отцовские квоты»).

Рассматривая перспективы развития родительства в России и западных странах, следует признать, что дальнейшее развитие семейных отношений в обоих случаях будет требовать пересмотра основ семейной политики.

В России сегодня можно наблюдать сложное переплетение традиционных установок и новых моделей семейных отношений. С одной стороны, современная российская семья демонстрирует значительное отступление от патриархального устоя: появляются и получают распространение монородительские семьи (как материнские, так и отцовские), гражданские браки и фактические партнёрства, а также бинуклеарные семьи, где разведённые родители совместно воспитывают детей от предыдущих браков. Это свидетельствует о плюрализации семейных укладов и росте вариативности родительских практик [6, с. 44]. С другой стороны, в общественном сознании по-прежнему сильны представления о преимущественно материнской ответственности за воспитание детей. Из-за существования таких противоположных взглядов создаётся противоречивая ситуация: реальное разнообразие семейных форм вступает в конфликт с ожиданиями общества [7, с. 133]. Высокий уровень разводов и раздельное проживание родителей создают дополнительную почву в необходимости выработки официально признаных моделей общения с детьми после распада брака.

В западных странах, особенно в Северной Европе, развитие семейных отношений происходит иначе. Здесь ключевой проблемой становится способность государства поспевать за стремительно меняющейся семейной реальностью.

Эффективность семейной политики связано с её гибкостью и готовностью адаптироваться к постоянно меняющимся формам родительства [8, с. 229]. Наиболее рационально и эффективно этот подход реализуется в скандинавских странах, где политика формирует модель ответственного отцовства. Речь идёт не просто о декларации равных прав, но о создании механизмов, побуждающих отцов на практике разделять с матерями все обязанности по уходу за ребёнком [5, с. 230]. Это предполагает пересмотр не только законодательства, но и стереотипов о мужских и женских ролях в семье.

Таким образом, перед Россией и Западом стоят разные задачи. Для России первоочередной является преодоление разрыва между теоретическими аспектами и существующим многообразием практики, а также поиск механизмов защиты прав детей и родителей в ситуации высокой нестабильности браков. Для западных стран главная задача – дальнейшее развитие принципа равенства, а также поиск баланса между свободой в выборе семейных традиций и ответственностью государства за благополучие всех членов семьи, включая детей.