Прибалтийский (Остзейский) сегмент партикулярного права: унификация через систематизацию

Отечественная историография свидетельствует о том, что, вступив на престол, Александр I в прибалтийской политике продемонстрировал желание продолжать курс Павла I, отнеся все три губернии к остающимся «в настоящем образе управления». Вслед за этим последовало подтверждение прав и привилегий местного дворянства и городов.

Но в этих подтверждениях обнаружился небезынтересный нюанс: императорское «дозволение» «с полной свободою» пользоваться всеми дарованными предыдущими российскими государями «правами, преимуществами и привилегиями» сопровождалось добавлением – «елико они сообразны с общими Государственными постановлениями и законами».

Такой формулировки в прежних Жалованных грамотах XVIII века не имелось. Что‑то подобное обнаруживается только в Грамоте Петра I лифляндскому дворянству (30 сентября 1710 г.), где подтверждение прежних прав оговаривалось тем, что «елико оные к нынешнему Правительству и времени приличаются» [1, C. 576].

Но появление в актах Александра I новой формулировки вряд ли можно считать реминисценцией единичной петровской оговорки почти столетней давности. По нашему мнению, для придания подтверждению прибалтийских привилегий условного характера имелись свои причины.

Частичное сохранение Павлом I изменений в структуре управления и налоговой политике, произведенных Екатериной II, при распространении им на прибалтийские губернии рекрутской повинности доказывали, что власть вправе менять и те права, что, казалось бы, Петром I давались навсегда. Поэтому новая формулировка Александра I предстает логическим продолжением курса на подчинение правовых порядков в прибалтийских губерниях общеимперским интересам. В перспективе это, бесспорно, вело к «деавтономизации» Остзейского края и его более полной правовой интеграции в Российскую империю.

Изменения в отношении верховной власти к прибалтийской автономности, видимо, почувствовало и местное дворянство, что в социальном поведении проявилось в тенденции отказываться от культивирования собственной «инаковости» в пользу интеграции в состав российской элиты. «Началась, – отмечает, например, А. Б. Каменский, – активная ассимиляция прибалтийских дворян путем заключения браков с представителями русского дворянства. С этого времени «остзейские немцы» начинают занимать видное место и при царском дворе, и в составе высшей бюрократии» [2, C. 122].

В правление Александра I особых сдвигов в работах по систематизации остзейского права не произошло [3, C. 205-209], и кодификация приняла реальные формы в правление Николая I, перейдя с 1828 г. в ведение II‑го Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии.

Новый император формально продолжил традицию: 9 февраля 1827 г. последовало издание четырех Жалованных грамот с одинаковым названием «О подтверждении прежних их прав и привилегий»: Эстляндскому дворянству, Лифляндскому дворянству, дворянству Курляндии и Пильтена, а также городу Ревелю [4, С. 166-168]. Но грамоты включали почти в том же виде формулировку предшественника: дозволение пользоваться «всеми сими правами, привилегиями и преимуществами» оговаривалось, «елико сообразны они с общими Государства Нашего постановлениями и законами».

Сложности систематизации гражданских законов, действовавших в разных губерниях и городах Остзейского края, проистекали даже столько не из разнородности самих этих законов, сколько из разновременности их источников. Вдобавок нормы, имевшиеся в этих источниках, впоследствие претерпели много изменений, иногда нигде не отраженных, а в судебной практике получило распространение применение норм обычно-правового происхождения, письменно не зафиксированных.

Гражданское судопроизводство, указывал А. Э. Нольде, «сплошь покоилось на судебной практике и не было сведено в одно какое-либо уложение, и это обстоятельство, само по себе взятое, уже не могло не порождать некоторой неопределенности и неясности в кодифицированном материальном праве». Поэтому, заключал он, в сущности, в области кодификации гражданского права предстояло «записать неписаное право, формулировать общие тезисы на основании конкретных и неопределенных с внешней стороны данных» [5, C. 109-110].

Указанные сложности предопределили существенную дистанцию между кодификацией публичного и гражданского прибалтийского права.

Первые две части «Свода местных узаконений губерний Остзейских», «Учреждения» и «Законы о состояниях», были изданы в 1845 г. и вступили в действие с 1 января 1846 г. Третья же часть – «Свод гражданских узаконений» была завершена только спустя почти двадцать лет, в 1864 г., и вступила в действие с 1 июля 1865 г.

«Свод местных узаконений губерний Остзейских» 1845 г. фактически подвел черту под усилиями, впервые предпринятыми Екатериной II, по обеспечению приоритета имперской правовой унификации над прибалтийским партикуляризмом. В именном указе «О издании первых двух частей Свода местных узаконений губерний Остзейских» (1 июля 1845 г.) прямо была сказано, что «собрание местных узаконений губерний Лифляндской, Эстляндской и Курляндской долженствует быть дополнением» Общего Свода законов империи [6, C. 487]. Или, по оценке Б. Э. Нольде, Свод юридически установил, «что исключением является действие местного права, а общим правилом сила русского закона» [7, C. 409].

Конечно, общероссийское публичное право не заменило полностью местное публичное (административное и судопроизводственное) право. В объемном составе Свода (1730 статей в Ч. I и 1502 статьи в Ч. II) содержались допустимые изъятия из общероссийских законов, заполняемые местным остзейским правом, действовавшим во всех трех губерниях и городе Нарве, входившем в состав Санкт-Петербургской губернии. Но нельзя не учитывать, что эти изъятия, произведенные по воле имперского законодателя, могли по его же воле и утратить свою силу.

При вступлении на престол Александра II традиция формально еще раз была соблюдена. 17 февраля 1856 г. последовали четыре очередные Высочайшие грамоты, адресованные лифляндскому, эстляндскому, курляндскому и эзельскому дворянству о подтверждении «прежних прав, привилегий и преимуществ», содержавшие ту же оговорку: «елико сообразны они с общими Государства Нашего постановлениями и законами». Но теперь императорские акты носили, в сущности, символический характер, будучи лишены того смысла, который когда‑то в них вкладывался обеими сторонами.

Истинную ценность этих властных заверений определили другие правовые акты, подтверждавшие как раз не сохранение партикуляризма, а его дальнейшее ограничение в пользу унификации.

26 марта 1877 г. были изданы «Правила о применении Высочайше утвержденного 16 июня 1870 года Городового Положения к городам Прибалтийских губерний», в соответствие с которыми действовавшие в этих городах «местные узаконения о городском общественном управлении и хозяйстве» заменялись на узаконения общероссийского применения. 28 мая 1880 г. последовал именной указ «О введении мировых судебных установлений в губерниях: Лифляндской, Эстляндской и Курляндской», дополненный Высочайше утвержденным мнением Государственного Совета «По делу о введении мировых судебных установлений в губерниях Лифляндской, Эстляндской и Курляндской». Введение общероссийских судебных установлений должно было проводиться «на точном основании Судебных Уставов 20 ноября 1864 года, дополнительных к ним узаконений и издаваемых вместе с сим Положения и Правил».

Данными законодательными актами на прибалтийские губернии были распространены общероссийские городская реформа и одна из частей судебной реформы, и тем самым утратили свою силу соответствующие местные законодательство и учреждения.

Окончательно границы прибалтийского партикуляризма были установлены в царствование Александра III, начало которого ознаменовалось символичным прерыванием длившейся почти полтора столетия традиции. На этот раз не последовало никаких императорских грамот, права и привилегии жителей прибалтийских губерний хотя бы формально подтверждавших. Правда, в них и не было необходимости, поскольку юридическое место местного права как отдельных, верховной властью узаконенных изъятий из общероссийского права было уже вполне установлено изданием всех трех частей Свода местных узаконений губерний Остзейских.

Реальное значение имели изданные в правление Александра III законодательные акты, сведшие в первую очередь до минимума действие местного публичного права.

9 июня 1888 г. Александром III было утверждено мнение Государственного Совета «О преобразовании полиции в Прибалтийских губерниях», согласно которому уездная и городская полиция в этих губерниях впредь образовывались, как и в других губерниях, на основаниях, установленных в Общем Губернском Учреждении (т. II Свода законов Российской империи). Поэтому отменялись все статьи Ч. I «Свода местных узаконений губерний Остзейских» «об устройстве, правах, обязанностях и порядке действий разных установлений по делам полицейского ведомства». В последовавшем вскоре переиздании т. II Свода законов Российской империи (1892 г.) в составе Общего Учреждения Губернского в Гл. IV. «Учреждение полиции» (Разд. II) появилось новое Отделение VIII. «Учреждение полиции в Прибалтийских губерниях».

9 июля 1889 г. последовали самые существенные по своему значению два Высочайше утвержденных Положения: «О преобразовании судебной части в Прибалтийских губерниях» и «О преобразовании крестьянских присутственных мест Прибалтийских губерний» (помещенные в Полном собрании законов под одним номером).

В соответствие с первым из них отменялись введенные при Александре II «Правила о введении мировых судебных установлений в прибалтийских губерниях», а также отменялся, заменялся или дополнялся ряд статей из Ч. III «Свода местных узаконений губерний Остзейских», дополнялись или изменялись статьи Учреждения судебных установлений, Уставов уголовного и гражданского судопроизводства. В результате окончательно устанавливался порядок, что в прибалтийских губерниях будут применяться Судебные уставы 1864 г. и изданные к ним дополнительно узаконения с соответствующими дополнениями и изменениями, определенными в первом Положении. Второе Положение вводило для крестьянских присутственных мест Волостной Судебный устав, отменявший прежний местный порядок их организации и функционирования.

В утвержденных той же датой «Правилах о приведении в действие законоположений о преобразовании судебной части и крестьянских присутственных мест в Прибалтийских губерниях» упразднялись все ранее существовавшие в этих губерниях судебные учреждения, действовавшие на основе партикулярного права, и определялся порядок организации судебных учреждений согласно судебным уставам 1864 г.

Таким образом, судебная система прибалтийских губерний утратила еще имевшуюся частичную самостоятельность и была включена в общероссийскую судебную систему, созданную реформой 1864 г. и последующими ее дополнениями.

Все указанные изменения получили официальное закрепление в соответствующих книгах переизданного в 1892 г. т. XVI Свода законов Российской империи. Так, в Учреждении Судебных установлений появилось «Учреждение мировых судебных установлений в Прибалтийских губерниях» (Кн. II. Разд. III); в Уставе гражданского судопроизводства – «О судопроизводстве в губерниях Прибалтийских» (Кн. V. Разд. III); в Положении о нотариальной части – «О нотариальной части в губерниях Прибалтийских» (Разд. VI); в Уставе уголовного судопроизводства – «О судопроизводстве в губерниях Прибалтийских».

Оценивая значение всех этих законодательных решений императоров Александра II и Александра III, нельзя не согласиться с Б. Э. Нольде: «единственным остатком автономного балтийского права сделалось земское дворянское устройство, лишенное значительной доли своего значения после отмены прежних судебных и полицейских властей, но продолжающее вести поныне местное земское хозяйство» [7, C. 411].

Однако полной ликвидации сегмента прибалтийского партикулярного права все же не случилось.

Гражданское право было систематизировано в 1864 г. в «Своде гражданских узаконений губерний Прибалтийских» (Ч. III «Свода местных узаконений»). Утратив процессуальную часть, гражданское право материальную часть сохранило. После 1889 г. в нем еще происходили некоторые частные изменения, но, тем не менее, оно оставалось действующим до самого крушения империи в 1917 г.

Устойчивость этой части прибалтийского правового партикуляризма, по нашему мнению, объяснима двумя основными причинами.

Во‑первых, прибалтийским гражданско-правовым массовым представлениям была свойственна глубокая, столетиями формировавшаяся и закреплявшаяся повседневным образом жизни укорененность в сознании, личном и социальном поведении, не в последнюю очередь, благодаря и исповедуемой религии. Поэтому в «Своде гражданских узаконений» 1864 г. «жители Остзейского края нашли стройное изложение своих родных институтов, из которых устранены противоречия и неясности, затруднявшие до тех пор правильное применение норм объективного права» [8, С. 18].

Во‑вторых, прибалтийское гражданское право формировалось на европейских источниках (главным образом, немецких и римских), которые в основном и были использованы Ф. Г. фон Бунге, сыгравшим ведущую роль в составлении и редактировании данного Свода. Но эти источники кардинально отличались от источников общероссийского гражданского права, что создало серьезнейшие препятствия на пути простого введения в Прибалтике Свода законов гражданских Российской империи.

В итоге сохранение в прибалтийских губерниях значительного объема партикулярного гражданского права в условиях, когда публичное право, включая гражданское судопроизводство, де‑факто вошло в состав общеимперского права, по всей видимости, представлялось центральной власти допустимой уступкой, не нарушавшей единство имперского правового пространства, что концептуально пересекается и с политико-правовыми идеями советского периода [9, C. 39-40].

На наш взгляд, правомерно в такой позиции центральной власти усмотреть и прагматичные экономические основания. Особенно в пореформенный период прибалтийский регион характеризовался успешным экономическим, включая промышленное, развитием. Немалую роль в этом сыграло сохранение местного гражданского права, благоприятствовавшего рыночному гражданскому обороту. Прибалтика в этом отношении являлась хорошим примером региональной зависимости темпов и результатов индустриальной модернизации в Российской империи от предшествовавшего уровня развития рыночных отношений.