Позиция Российской Федерации относительно понятия и трансграничности киберпреступления

На сегодняшний день в научном диспуте участвуют сторонники как широкого, так и узкого подхода в части определения киберпреступления. Позиция Российской Федерации эксплицитно ратует за широкий подход в части понимания определения киберпреступления, однако на сегодняшний день на законодательном уровне не выработана легальная дефиниция в части определения киберпреступления. По мнению В.Н. Русиновой, государства, реагируя на случаи вредоносного использования ИКТ, предпочитают выбирать политическую, а не юридическую риторику, а если обращаются к праву, то используют национальные нормы [1]. На национальном уровне в Российской Федерации действуют документы, направленные на развитие международно-правовой базы в части преследования киберпреступлений. К этим правовым документам можно отнести:

1) Указ Президента РФ от 5 декабря 2016 г. № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации»; 2) Указ Президента РФ от 2 июля 2021 г. № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации»; 3) Концепция внешней политики Российской Федерации, утверждённая Указом Президента РФ от 31 марта 2023 г. № 229.

На основе вышеназванных документов позиция Российской Федерации заключается в том, чтобы международное определение киберпреступления включало в себя не только так называемые «чистые киберпреступления» (вирусы, DDoS-атаки), но и преступления, совершаемые с помощью ИКТ (использование ИКТ для террористических и экстремистских целей). Кроме того, Российская Федерация активно выступает за включение в международное определение деяний, связанных с распространением противоправной, а также дискредитирующей информации. Это часто является камнем преткновения в части спора с западными странами. Приоритет государственного суверенитета является ключевым элементом позиции нашей страны. Определение киберпреступления и механизмы борьбы с ним не должны позволять иностранным спецслужбам получать трансграничный доступ к компьютерным данным и информации на территории Российской Федерации без официального согласия российских властей. Именно из-за статьи 32 b Будапештской конвенции, допускающей такой доступ, Россия отказалась ее подписывать. До недавнего времени не существовало единого, универсального международно-правового договора, направленного на пресечение киберпреступности [2].

Однако в 2024 году резолюцией 79/243 ГА принята универсальная Конвенция ООН против киберпреступности. Несмотря на то, что Российская Федерация является ее инициатором, наша страна намерена в этом году разработать дополнительный протокол к Конвенции. В частности, речь идет о расширении перечня криминализируемых деяний (экстремизм, терроризм).

Таким образом, для Российской Федерации киберпреступление – это не только технических взлом, но и любое использование цифровой среды для совершения общественно опасных деяний, при этом борьба с ними должна вестись в соответствии с строгим соблюдением цифрового суверенитета государств.

Вопрос трансграничности киберпреступления является также составной и неотъемлемой части данного криминогенного деяния. Позиция Российской Федерации в отношении трансграничности киберпреступлений является одной из самых принципиальных и последовательных на международной арене. Она строится на балансе между признанием глобального характера угрозы и защитой цифрового суверенитета.

По своей природе киберпреступления не имеют границ. По мнению Н.А. Чернядьевой, о трансграничном характере говорит то, что киберпреступление не ограничено территориальными границами одного государства [3]. Преступник может находиться в одной стране, использовать серверы в другой, а ущерб наносить жертве в третьей. Таким образом, это делает невозможной эффективную борьбу с такими преступлениями в одиночку, без международного сотрудничества. Так, в деле США против Карима Баратова, обвиняемый взломал аккаунты пользователей Yahoo (около 500 млн аккаунтов) и украл их личные данные, включая адреса электронной почты и номера телефонов. Хакер был арестован в Канаде. Затем киберпреступника экстрадировали в США. Федеральный суд Северного округа Калифорнии в Сан-Франциско приговорил гражданина Казахстана к 5 годам лишения свободы и штрафу в четверть миллиона.

Таким образом, в данном юридическом кейсе указаны базовые признаки преступлений транснационального характера, отображенные в ст. 3 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности 2000 г. в частности, киберпреступление совершено в одном государстве, но его существенные последствия имеют место в другом государстве.

Говоря о методах, которое предлагает наше государство в целях предотвращения киберпреступлений, то здесь выкристаллизовывается такая модель, при которой любое трансграничное взаимодействие должно идти через официальные запросы о правовой помощи. Например, следователь одной страны не может сам зайти на сервер в другой стране. Далее он должен направить запрос в компетентный орган (Генеральная прокуратура или МВД). Местные власти сами изымают данные и передают их запрашивающей стороне. Стоит отметить, что именно эта модель легла в основу проекта Конвенции ООН против киберпреступности.

Подход России относительно трансграничности заключается в том, что первичной является юрисдикция того государства, на чьей территории находится физическая инфраструктура (серверы) или где находится подозреваемый. Наша страна выступает против «экстерриториальной юрисдикции» (когда США или другие страны пытаются судить людей за действия, совершенные вне их территории, просто на основании того, что транзакция прошла через их банк или сервис).

В Конвенции ООН против киберпреступности от 2024 г., закреплены следующие принципы трансграничного сотрудничества, отображающие риторику нашего государства: уважение суверенитета; создание круглосуточных каналов связи (сети 24/7) для оперативной передачи данных, но под контролем национальных властей; четкий перечень оснований для отказа в выдаче данных (например, если это угрожает национальной безопасности).

Таким образом, трансграничность киберпреступлений – это повод для межгосударственного сотрудничества, а не для трансграничного вмешательства. Позиция Российской Федерации заключается в том, что сеть «Интернет» не является «ничейной землей», и каждое государство должно иметь полный контроль над своим сегментом киберпространства, взаимодействуя с соседями на основании соблюдения принципов международного права и соблюдения международных договоров.

Из всего вышесказанного полагаем логичным заключить следующее. Позиция Российской Федерации представляет собой суверенно-ориентированную концепцию, в которой технический прогресс и глобальный характер информационных сетей не должны превалировать над базовыми принципами международного права – суверенного равенства государств и невмешательства во внутренние дела. Кроме того, Российский подход в части определения киберпреступления характеризуется максимальной широтой и универсальностью. В отличие от западной традиции, ограничивающей киберпреступление преимущественно атаками на компьютерные данные и системы, Россия настаивает на включении в это понятие широкого спектра сопутствующих преступлений. Данный тезис расширяет объект международно-правовой охраны, включая в него не только информационную безопасность, но и общественную безопасность, экономическую стабильность и государственный строй. Особое внимание к контентным преступлениям (экстремизм, терроризм, дезин- формация) свидетельствует о стремлении Российской Федерации закрепить на международном уровне ответственность за использование ИКТ как инструмента политической и социальной дестабилизации.

Кроме того, Россия выступает против концепции трансграничного доступа к данным (ст. 32.

b Будапештской конвенции), квалифицируя её как попытку легализации цифрового экспансионизма. Вместо этого предлагается модель «контролируемого сотрудничества», где трансграничное расследование возможно исключительно через механизмы взаимной правовой помощи и центральные государственные органы.

Российская Федерация формирует альтернативную парадигму международного информационного права, где борьба с киберпреступлениями является не поводом для создания прозрачного цифрового мира без границ, но инструментом укрепления межгосударственного взаимодействия на основе четкого соблюдения национальных юрисдикций и официальных процедур в рамках осуществления международно-правовой помощи.