Понятие и сущность метавселенной: юридические характеристики

• ОВАКАНЯН Л.К.Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова, Высшая школа государственного аудита (факультет), аспирант кафедры компьютерного права и информационной безопасностиmail@law-books.ru

Статья раскрывает понятийные основы и юридическую природу метавселенной как интегрированного виртуального пространства с эффектом непрерывного присутствия, где совмещаются социальные, экономические и гражданские практики. На основе эволюции феномена метавселенной анализируются правовые следствия для защиты персональных данных, кибербезопасности, юрисдикции и статуса цифровых активов. Показано, что иммерсивная биометрия, постоянный сбор сенсорных и поведенческих данных, а также децентрализованные реестры трансформируют классические категории права данных. Сопоставлены подходы Российской Федерации, Европейского Союза и США: от фрагментарной кодификации и приоритета цифрового суверенитета в России к комплексной адаптации существующих регламентов и стратегий ЕС и инструментальному применению действующего права и надзора в США. Обосновывается необходимость специальных правовых институтов иммерсивного согласия, распределённой ответственности для балансировки инноваций и приватности.

Ключевые слова: метавселенная, виртуальные миры, виртуальная реальность, дополненная реальность, право метавселенной, правовое регулирование, персональные данные, юрисдикция, цифровая идентификация

Понятие «метавселенная» восходит к роману Нила Стивенсона Snow Crash (1992), где оно описывало сеть взаимосвязанных трёхмерных виртуальных миров для социального взаимодействия [1]. В современной научной дискуссии под метавселенной понимают интегрированное виртуальное пространство с эффектом непрерывного присутствия, в котором пользователи действуют через аватары в совокупности синхронизированных 3D-сред. В противовес дискретной логике Web 2.0, метавселенная мыслится как целостная социально-экономическая экосистема, охватывающая транзакции, образование, труд, досуг и гражданское участие. Переход к этой иммерсивной модели предполагает масштабный, постоянный сбор сенсорных, биометрических и поведенческих данных, что делает вопросы правового регулирования информационной безопасности и обработки персональных данных системно значимыми.

Метавселенная за последние годы прошла путь от художественной метафоры к устойчивому междисциплинарному феномену, требующему собственного понятийного аппарата и правовой архитектуры. В российской правовой науке все более очевидно, что правовой анализ метавселенной не исчерпывается традиционными категориями «информационной системы», «сайта» или «онлайн-сервиса»: речь идет о совокупности цифровых сред, обеспечивающих непрерывное присутствие пользователей через аватары, персистентность состояний (сохранение результатов действий и владения), экономическую оборотоспособность цифровых объектов и сквозную идентичность при минимально необходимой интероперабельности платформ [2]. Такая операциональная дефиниция, во-первых, отграничивает метавселенную от обычных игр и социальных сетей, где отсутствуют персистентность и правовая значимость результатов, а во-вторых, позволяет соотнести новые практики с действующими нормами информационного и гражданского права, выявляя зоны, где требуется донастройка либо специальное регулирование [3].

Новизна и междисциплинарный характер метавселенной привели к тому, что правовое её определение и регулирование находятся в стадии формирования практически во всех юрисдикциях. В Российской Федерации пока отсутствует законодательно закреплённое определение «метавселенной», а правовое регулирование носит фрагментарный и неопределённый характер [4]. Однако осознаётся необходимость разработки специальных норм. В частности, на уровне Совета Федерации высказывались предложения закрепить базовые понятия метавселенной в законодательстве, выработать правила государственного контроля за этими технологиями, а также обеспечить цифровой суверенитет – вплоть до ограничения неконтролируемой деятельности иностранных метаплатформ, где зарубежные компании собирают и анализируют данные российских пользователей в своих интересах.

Отдельное внимание уделяется вопросам защиты персональных данных: в условиях роста утечек данных (за первое полугодие 2024 года в России было скомпрометировано около 986 млн строк персональных данных пользователей, что в 7 раз превышает население страны), что породило введение оборотных штрафов за утечки и порождает необходимость создать механизм компенсации вреда пострадавшим [4]. Эти инициативы нашли отражение в проектах поправок, направленных на усиление ответственности IT-компаний и установление специальных требований к виртуальным сервисам.

Таким образом, в Российской Федерации предпринимаются попытки нормативно определить метавселенную и связанные с ней отношения, исходя из приоритетов национальной безопасности (защита данных, борьба с противоправным контентом, недопущение иностранного влияния и монополизации цифровой среды).

Технический субстрат метавселенной предопределяет и состав данных, и конфигурацию рисков, и, следовательно, юридические режимы. Интерфейсы дополненной реальности непрерывно генерируют массивы сенсорно-поведенческих показателей: координаты и кинематику тела, направление взгляда, мимику, голос, особенности походки, сердечный ритм, а также изображения окружающей среды и людей. Значительная часть таких сведений прямо или косвенно коррелирует с физиологическими признаками и тяготеет к биометрическим персональным данным, а в ряде случаев — к особым категориям, что требует специальных правовых оснований и усиленных мер защиты (минимизация, шифрование, ограничение целей, отдельное согласие) [3]. Даже без формальной идентификации совокупность иммерсивных показателей образует устойчивый психофизиологический профиль субъекта: это усиливает риски профилирования и дискриминационных практик (например, ценовой персонализации по «эмоциональной реакции»), и, следовательно, стандарт прозрачности и справедливости обработки должен быть повышен по сравнению с эпохой Web 2.0 [5].

Персистентные 3D-миры функционируют на распределенной облачной инфраструктуре, телеметрия передается в реальном времени через высокоскоростные сети, что делает трансграничность обработки «режимом по умолчанию».

Отсюда — классические коллизионные вопросы: применимое право, компетентная юрисдикция, исполнимость предписаний регуляторов и судебных решений, а также соблюдение императивных ограничений на трансграничную передачу и локализацию персональных данных [6]. В российском контексте назрела необходимость нормативно закрепить экстерриториальные привязки (аналогично зарубежным подходам), распространяющие действие национального регулирования на обработку данных резидентов РФ при предоставлении услуг из-за рубежа, одновременно следует унифицировать договорные коллизионные оговорки для платформ и разработчиков контента, действующих в метавселенных, чтобы снизить транзакционные издержки правоприменения [7].

Социальная архитектура виртуальных миров многооператорна. Наряду с платформой и ее разработчиком действуют провайдеры облачной инфраструктуры и сетей доставки контента, разработчики независимых приложений, валидаторы блокчейна, создатели пользовательского контента и сами пользователи, которые могут выступать и как «продавцы» виртуальных товаров, и как участники управленческих процедур в децентрализованных автономных организациях. Классический образ «единого оператора» персональных данных оказывается редким исключением; на практике возникают сложные сетки совместного контроля и со-процессинга, где распределение целей и способов обработки плавает от сценария к сценарию [2]. В такой конфигурации необходимы: договорная конкретизация ролей (матрица ответственности), связность технических и правовых журналов действий, согласованные процедуры реагирования на инциденты и уведомления субъектов, а также доктринальное закрепление модели «кооперативного оператора», то есть совокупности лиц, совместно определяющих цели и способы обработки персональных данных посредством голосования и смарт-контрактов с предзаданными механизмами страхования и покрытия вреда [3]. Подобная конструкция уже обсуждается в российской доктрине киберправа применительно к квазисубъектам [8] и может быть адаптирована для иммерсивных экосистем.

Содержательная новация иммерсивной среды – «аватар» как узел прав и идентичностей. Аватар аккумулирует элементы имени, внешности, репутации и цифровых активов пользователя; вмешательство в его целостность (клонирование, имперсонация, захват учётной записи) причиняет вред нематериальным благам и имущественным интересам. Российское гражданское законодательство (ст. 150 ГК РФ) предоставляет перечень охраняемых нематериальных благ (честь, достоинство, деловая репутация), к которым доктринально возможно приравнять репутационную оболочку аватара, дополнив арсенал средствами блокировки и изъятия контрафактных 3D-моделей, восстановлением доступа и убытками [7].

Ключевой практический вопрос – как согласовать пользовательский опыт и виртуальную реальность с требованиями о прозрачности и осознанности волеизъявления. «Иммерсивное согласие» в отличие от «клик-согласия» эпохи веб-страниц должно быть контекстным (в появляющемся на событие всплывающем слое), модульным (по категориям данных и целям), обратимым (с возможностью «паузы» обработки), визуально понятным и не нарушающим безопасность использования (без необходимости снимать гарнитуру и выходить из сессии). В архитектуру согласия следует встроить телеметрию доступа («кто», «когда», «к чему» обращался), простые механизмы управления (переключатели в пространстве интерфейса) и прослеживаемость изменений, что будет соответствовать принципам прозрачности и подотчетности. При этом для детей и иных уязвимых групп должен действовать особый режим: минимизация сбора, запрет поведенческой рекламы, повышенные требования к проверке возраста при минимальной обработке биометрических персональных данных [9].

Юрисдикционные и процессуальные аспекты требуют сочетания публично-правовых и частноправовых инструментов. С одной стороны, оправданно закрепление экстерриториальных привязок для защиты резидентов РФ при обработке их данных в зарубежных метавселенных; с другой – необходим набор договорных оговорок [7]. Параллельно имеет смысл развивать саморегулирование (кодексы поведения-разработчиков метавселенной, отраслевые стандарты безопасности носимых устройств и телеметрии) и сертификацию (оценка соответствия интерфейсов согласия и протоколов безопасности), позволяя бизнесу опережать жесткое регулирование в части технических деталей.

Соотнесенность предлагаемых подходов с действующим российским правом показывает, что Федеральный закон № 152-ФЗ «О персональных данных» уже содержит фундаментальные принципы – законность, соразмерность, безопасность, ограничение цели и срока хранения, права субъекта. Однако для иммерсивной среды недостаточны общие формулы «биометрических персональных данных» и «автоматизированной обработки»: требуется выделение «иммерсивных данных» как подкатегории с особыми гарантиями; спецификация оснований (явное и контекстное согласие), процедур оценки рисков для высокорисковых функций (например, отслеживание взгляда, эмоциональная аналитика), установление запретов на вторичное использование вне совместимых целей (прежде всего – на дискриминационные практики ценообразования) 1. Дополнительно потребуются ориентиры для интероперабельности и переносимости (право на перенос аватара, инвентаря, социальных графов между совместимыми платформами в машиночитаемых форматах), что снизит риск платформенной монополизации и «замыкания» пользователей в закрытых экосистемах [2].

Отдельного внимания заслуживает институционализация распределенной ответственности.

Наиболее прагматичным видится двухконтурный подход. В частноправовом контуре – типовые матрицы ролей, договорные обязательства по реагированию на инцидент, страховые механизмы покрытия вреда, техническая подотчётность (журналы доступа и изменений). В публично-правовом – установление требований к высокорисковой обработке персональных данных (обязательное проведение оценки рисков, уведомительные и разрешительные процедуры), механизмы координации с регуляторами при трансграничных инцидентах и стандарты прозрачности модерации и автоматизированных решений [3]. Для метавселенной следует предусмотреть презумпцию «кооперативного оператора» с возможностью доказать иное распределение ролей, если иные участники фактически не определяют цели и способы обработки.

Системный эффект описанных мер – постепенное формирование российского права метавселенной, способной сбалансировать инновации и защиту прав. Ее контуры: (1) легальная дефиниция «метавселенной», опирающаяся на признаки персистентности, непрерывного присутствия, экономической оборотоспособности и интероперабельности; (2) особые режимы «иммерсивных данных» и запрет отдельных высокорисковых практик обработки персональных данных (эмоциональная аналитика в целях дискриминационного таргетинга, ценообразования); (3) «иммерсивное согласие» как стандарт; (4) распределенная ответственность с матрицей ролей и журналами подотчетности; (5) права на переносимость и интероперабельность, стимулирующие конкурентность и предотвращающие «запирание»; (6) усиленная защита детей и уязвимых групп на основе принципа приватности. Такая рамка человекоцентрична и технологически нейтральна: она не замо- 1 Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» // «Собрание законодательства РФ», 31.07.2006, № 31 (1 ч.). С. 3451 раживает инновации конкретной технологией, а задает устойчивые цели и принципы, оставляя бизнесу пространство для конкретных инженерных решений.

В сумме, эволюция от «виртуальной экзотики» к повседневной иммерсивной среде делает правовую работу с метавселенной не факультативной, а насущной. Российская правовая система располагает достаточным базисом, чтобы, оставаясь технологически нейтральной, выстроить человекоцентричный режим: дополнить Федеральный закон № 152-ФЗ «О персональных данных» особыми положениями об иммерсивных данных, зафиксировать дефиницию метавселенной и «тест отнесения», признать гибридные способы исполнения права на стирание в неизменяемых реестрах, институционализировать распределенную ответственность и поощрять интероперабельность. Это позволит укрепить защиту прав и свобод личности, снизить неопределенность для бизнеса и обеспечить предсказуемость правопорядка в грядущих виртуальных экосистемах.

Список литературы

1. Judy Joshua. Information Bodies: Computational Anxiety in Neal Stephenson’s Snow Crash. Interdisciplinary Literary Studies, 19(1):17– 47, 2017. Publisher: Penn State University Press.
2. Архипов В. В. Виртуальное право: основные проблемы нового направления юридических исследований // Правоведение. — 2013. — № 2. — С. 93–114.
3. Батурин Ю. М., Полубинская С. В. Что делает виртуальные преступления реальными // Труды Института государства и права РАН. — 2018. — Т. 13, № 2. — С. 9–35.
4. А. Шейкин. От виртуального к реальному: законодательное регулирование метавселенных — ключ к устойчивому развитию. URL: https://www. pnp.ru/politics/ot-virtualnogo-k-realnomu-zakonodatelnoe-regulirovanie-metavselennykh-klyuch-k-ustoychivomu-razvitiyu.html
5. Евсиков К. С. Метавселенные как новый объект регулирования для информационного права // Труды по интеллектуальной собственности. — 2023. — Т. 44, № 1. — С. 47–57.
6. Копылов В. А. Информационное право: учебник. — М.: Юрайт, 2022. — 512 с.
7. Федотов М. А. Конституционные ответы на вызовы киберпространства // Lex Russica. — 2016. — № 3. — С. 164–182.
8. Чубукова С. Г. Квазисубъекты в киберправе // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). — 2023. — № 2 (102). — С. 53–61.
9. Лопатин В. Н. Правовая информатика. — СПб.: Юридический центр Пресс, 2011. — 560 с.

Скачать