Особенности уголовно-правовой квалификации «телефонного мошенничества» в современных условиях

Внастоящее время, «телефонное мошенничество» часто описывается как единый феномен: звонок, легенда «службы безопасности», эмоциональное давление и последующий имущественный ущерб.

Однако для уголовного права принципиально важно иное: «телефон» (в широком смысле — голосовой канал связи, включая мессенджеры) является прежде всего средством воздействия на психику потерпевшего и элементом криминальной технологии, но не самостоятельным юридическим признаком состава. Поэтому корректнее говорить о квалификационной модели телефонных хищений, которая строится вокруг общего состава мошенничества и смежных составов хищений и «цифровых» преступлений [4].

По данным МВД России, в 2025 году зафиксировано снижение преступлений, совершённых с использованием информационно телекоммуникационных технологий, при этом дистанционные мошенничества сохраняют высокую распространённость; отдельно отмечалось снижение дистанционных мошенничеств на 9% при сохранении значимого массива зарегистрированных деяний [12]. Банк России, в свою очередь, фиксирует масштаб предотвращённых попыток хищений и существенные потери граждан от операций без добровольного согласия: в I квартале 2025 года банки предотвратили 43,8 млн попыток хищений, однако злоумышленникам удалось совершить 296,6 тыс. операций почти на 6,9 млрд руб., причём наибольшие потери пришлись на дистанционное банковское обслуживание и переводы [11]. В обзорной отчётности за III квартал 2025 года социальная инженерия названа наиболее распространённым типом атак, а также отражены данные о выявлении мошеннических номеров и взаимодействии с операторами связи [8].

В нормативном плане отсутствие статьи УК РФ о «телефонном мошенничестве» объективно означает, что правоприменитель вынужден выбирать среди нескольких конкурирующих конструкций. Базовый блок составляют ст. 159 УК РФ (мошенничество), ст. 159.3 УК РФ (мошенничество с использованием электронных средств платежа), ст. 159.6 УК РФ (мошенничество в сфере компьютерной информации) и ст. 158 УК РФ (кража), включая п. «г» ч. 3 (кража с банковского счёта, а равно в отношении электронных денежных средств — при отсутствии признаков ст. 159.3 УК РФ) [1]. «Смежный» блок охватывает преступления в сфере компьютерной информации (ст. 272– 274.1 УК РФ) и неправомерный оборот средств платежей (ст. 187 УК РФ), которые в реальных кейсах нередко образуют совокупность с хищениями либо выступают формой подготовки к ним [1]. Ключевое методологическое значение для квалификации имеют разъяснения Пленума Верховного Суда РФ. Постановление № 48 (2017, с последующими редакциями) закрепляет подходы к пониманию обмана и злоупотребления доверием, даёт критерии разграничения мошенничества и кражи в ситуациях, когда обман используется лишь для облегчения доступа, формулирует техническое толкование «вмешательства» применительно к ст. 159.6 УК РФ и, что особенно важно для телефонных сценариев, указывает: использование учётных данных и конфиденциальной информации (в том числе переданных потерпевшим под воздействием обмана) для списания безналичных средств при отсутствии незаконного воздействия на программное обеспечение/сети образует кражу, а не мошенничество [2]. Тем самым Верховный Суд фактически развёл «обман человека» как способ завладения имуществом и «обман как способ получения доступа», после которого изъятие происходит тайно.

Однако, главная практическая трудность уголовно правовой оценки телефонных хищений состоит в высокой вариативности механизма изъятия имущества при внешне одинаковой «легенде» звонка. Сценарий «безопасный счёт», «взлом Госуслуг», «следователь», «родственник в беде» может завершаться принципиально разными юридически значимыми действиями: потерпевший сам переводит деньги; потерпевший сообщает код/пароль, а перевод совершает виновный; потерпевший устанавливает ПО удалённого доступа; оформляется кредит на потерпевшего и деньги выводятся на третьих лиц; наличные передаются курьеру. Следовательно, квалификацию нельзя строить по сюжету «звонка», она должна строиться по конструкции изъятия: кто совершил распоряжение имуществом, каким способом обеспечен доступ, было ли техническое вмешательство, как устроено соучастие и организованность [5].

Наиболее остро проблема проявляется в разграничении мошенничества и кражи при «социальной инженерии». Мошенничество по ст. 159 УК РФ предполагает завладение имуществом или приобретение права на него путём обмана либо злоупотребления доверием, то есть обман должен быть именно способом завладения, а не просто «фоном» события[6]. Между тем в телефонных делах обман часто используется для получения конфиденциальных данных (одноразовых кодов, паролей, реквизитов карты) или доступа к устройству, а само изъятие средств затем осуществляется виновным без участия потерпевшего, посредством списания/перевода через дистанционный банковский сервис. Пленум Верховного Суда РФ сформулировал для правоприменения принципиальную позицию: если безналичные денежные средства похищены посредством использования конфиденциальной информации, переданной держателем карты под воздействием обмана, содеянное квалифицируется как кража (при отсутствии незаконного воздействия на программное обеспечение/сети) [2]. Эта логика означает, что значительная часть того, что в обыденной речи именуется «телефонным мошенничеством», в строгом уголовно правовом смысле тяготеет к п. «г» ч. 3 ст. 158 УК РФ (кража с банковского счёта), а телефонный контакт — лишь способ получения доступа.

Однако такая конструкция порождает несколько проблем правоприменения. Во-первых, следствию и суду требуется достоверно установить субъект платёжного распоряжения: кто фактически «нажал кнопку» перевода, кто был авторизован, чьим устройством и учётной записью пользовались, какие действия совершал потерпевший и какие — виновный. В практике это осложняется тем, что злоумышленники нередко действуют через удалённый доступ: потерпевший устанавливает программу, затем оператор фактически управляет смартфоном и выполняет операции «руками потерпевшего» (через его устройство), а жертва лишь подтверждает отдельные этапы, не понимая их смысла. Возникает вопрос: считать ли это «добровольной передачей» под влиянием обмана (что тяготеет к мошенничеству) или тайным списанием с использованием доступа к устройству и учётным данным (что тяготеет к краже). Сама по себе социальная инженерия здесь не отвечает на вопрос квалификации; ответ зависит от того, сохранял ли потерпевший реальный контроль над распоряжением и понимал ли юридическую значимость совершённых действий, а также от того, имело ли место техническое вмешательство, выходящее за рамки обычной авторизации [7].

Во-вторых, «переквалификационный эффект» позиции Пленума усиливает требования к доказыванию причинной связи. Для мошенничества важно показать, что именно обман обусловил передачу имущества или совершение перевода, а не просто сопровождал событие [9]. Для кражи, напротив, решающим становится доказательство тайного характера изъятия и способа доступа к платёжной инфраструктуре. На практике, особенно при отсутствии аудиозаписей и мессенджер логов, следствие вынуждено опираться на показания потерпевшего, которые нередко эмоциональны и неполны. Это повышает риск квалификационной неопределённости и расхождения оценок между следствием и судом.

Отдельный пласт проблем связан с конкуренцией ст. 159.3 УК РФ и п. «г» ч. 3 ст. 158 УК РФ. Законодатель специально предусмотрел оговорку «при отсутствии признаков преступления, предусмотренного ст. 159.3» в п. «г» ч. 3 ст. 158 УК РФ, тем самым задав приоритет специальной нормы при наличии её признаков [10]. Но в дистанционных схемах нередко переплетаются несколько способов: у потерпевшего выманивают реквизиты, затем совершают операции через СБП, токенизированные инструменты, электронные кошельки, иногда с введением в заблуждение третьих лиц (например, работников организаций или служб поддержки). В таких случаях разграничение «обманного использования платёжного инструмента» (159.3) и «тайного списания» (158) может быть неочевидным и требует оценки роли обмана именно в момент совершения операции: направлен ли он на уполномоченное лицо/инфраструктуру совершения платежа или лишь на потерпевшего для получения доступа. Практическая значимость разграничения велика, поскольку влияет на структуру обвинения и на пределы доказывания. Не менее дискуссионна конкуренция ст. 159 УК РФ и ст. 159.6 УК РФ. Пленум Верховного Суда РФ дал узкое техническое толкование «вмешательства» для ст. 159.6 УК РФ как целенаправленного воздействия программных и (или) программно аппаратных средств на серверы, компьютеры, сети, нарушающего установленный процесс обработки, хранения или передачи информации и позволяющего незаконно завладеть имуществом [2]. Разъяснено также, что распространение заведомо ложных сведений в сети (например, поддельные сайты) само по себе образует состав мошенничества (ст. 159), а не «компьютерного мошенничества» (ст. 159.6). Если звонок лишь «подводит» потерпевшего к фишинговой странице или к передаче данных, но не доказано незаконное техническое вмешательство в функционирование средств/сетей, то применение ст. 159.6 будет необоснованным. Вместе с тем в современных схемах установка вредоносного ПО, перехват кодов, подмена реквизитов, вмешательство в работу приложения банка или систем аутентификации встречаются всё чаще, и тогда возможна квалификация по ст. 159.6, причём при неправомерном доступе или использовании вредоносных программ требуется дополнительная квалификация по ст. 272, 273 или 274.1 УК РФ [13]. Практическая трудность здесь состоит в доказательстве именно «технического» компонента:

нужно установить характер программного воздействия, его связь с имущественным результатом, а также разграничить «обычное изменение баланса вследствие авторизации» и вмешательство в установленный процесс обработки информации. Научная дискуссия вокруг ст. 159.6 УК РФ усиливает неопределённость. В доктрине подчёркивается, что конструкция нормы имеет «остаточный» характер: реальный массив дел уходит либо в мошенничество, либо в кражу, а «чистая» 159.6 применяется сравнительно редко, что провоцирует либо расширительное толкование, либо отказ от нормы там, где она могла бы быть уместна [4]. Потребность в законодательном уточнении «мошеннического блока» 159–159.6 с учётом правоприменения отмечалась и в публичных материалах Конституционного Суда РФ [7]. Для телефонных кейсов это выражается в том, что схожие фактические ситуации могут получать различную квалификацию в зависимости от того, как следствие и суд интерпретируют роль «цифрового инструмента» в механизме хищения.

Проблемы квалификации усугубляются организованным характером телефонных посягательств. Современные схемы типологически предполагают распределение ролей: «оператор» (коммуникатор), «куратор» (контроль и распределение задач), «технарь» (инфраструктура, вредоносное ПО, подмена номеров), «дроп» (получатель и обналичиватель), «курьер» (получение наличных). Пленум Верховного Суда РФ указал, что при признании преступления совершённым организованной группой действия всех участников квалифицируются по соответствующей части статьи без ссылки на ст. 33 УК РФ, независимо от фактической роли, а размер при групповом хищении определяется по общей сумме похищенного [1]. Тем не менее на практике установление организованной группы требует доказательства устойчивости, распределения ролей и единого умысла, что сложно при трансграничности инфраструктуры и при «многоэтажности» денежных потоков через «дропов». Особенно проблематичны «дропы», которые нередко утверждают о своей неосведомлённости; тогда требуется тонкая доказательственная работа по установлению субъективной стороны и момента формирования умысла.

Серьёзный массив вопросов связан с определением момента окончания преступления и стадийности (покушение/оконченное). Для дистанционных хищений критично установить, когда виновный получил реальную возможность распоряжаться средствами, и когда ущерб причинён владельцу. Позиции Верховного Суда ориентируют на момент изъятия средств, повлекшего ущерб, что важно для разграничения покушения и оконченного состава при прерванных переводах [9]. При этом развитие банковского антифрода и механизмов приостановления переводов добавляет «процессуальную динамику»: если банк остановил операцию по признакам перевода без добровольного согласия, правовая оценка чаще смещается к покушению, а своевременное наложение ареста на средства повышает шанс возмещения ущерба. Обновлённые процедуры, включая двухдневный «период охлаждения» и новые признаки переводов без добровольного согласия, вступающие в силу с 1 января 2026 года и учитывающие телефонные коммуникации и данные от операторов связи/мессенджеров, усиливают эту тенденцию [3]. Следовательно, квалификация и доказывание становятся тесно зависимыми от скорости межведомственного реагирования.

С учётом обозначенных проблем, совершенствование квалификации телефонных хищений в России целесообразно рассматривать не как поиск «новой статьи» о телефонном мошенничестве, а как комплекс согласованных мер в толковании, доказывании, организационном взаимодействии и, при необходимости, точечной корректировке норм. Такой подход отвечает природе феномена: телефонный канал — лишь «вход» в разные юридические механизмы хищения, и уголовный закон уже содержит инструменты для их охвата при корректном разграничении составов. Первое направление — развитие и актуализация разъяснений Верховного Суда РФ по типовым «матрицам» телефонных сценариев.

Позиции Постановления Пленума № 48 уже заложили базовую конструкцию разграничения 159/158/159.6, однако технологическая эволюция требует детализации на уровне примеров и критериев применительно к удалённому управлению устройством, перехвату одноразовых кодов, подмене реквизитов и использованию синтеза голоса (дипфейков). Практически значимым было бы закрепление в разъяснениях алгоритма квалификации, ориентированного на три вопроса: кто совершил платёжное распоряжение (потерпевший или виновный), было ли незаконное техническое вмешательство в функционирование средств/ сетей, и какой ролью обладало электронное средство платежа в момент совершения операции.

Такая детализация не требует изменения закона, но снижает разнотолкование и «плавающую» практику, особенно на границе кражи с банковского счёта и мошенничества с использованием электронных средств платежа.

Второе направление — стандартизация доказывания причинной связи между обманом и имущественным результатом с учётом природы социальной инженерии. Потерпевший рассказ должен оставаться важным, но недостаточным источником: описание «обмана» необходимо привязывать к объективным данным — аудиозаписям, детализации соединений, логам мессенджеров, фишинговым доменам, следам установки и работы приложений, цифровым артефактам удалённого доступа. В научных работах социальная инженерия описывается через повторяемые приёмы («претекст», «фишинг»), что позволяет выстраивать криминалистические модели и проверяемые версии. Для уголовного процесса это означает возможность унифицировать набор «минимально необходимых» доказательств для типовых схем и тем самым повысить устойчивость квалификации в суде, а также облегчить разграничение мошенничества и кражи в тех случаях, когда коммуникация одинакова, а механизм изъятия различен.

Третье направление — точечное нормативное уточнение и «бережная» корректировка спорных зон, прежде всего связанных со ст. 159.6 УК РФ и разграничением её с кражей и мошенничеством. Учитывая научную критику «остаточного» характера 159.6 и риск расширительного толкования понятия «вмешательство», оправданным является не «переписывание» всей конструкции, а уточнение критериев через разъяснения и, при необходимости, через корректировку диспозиции либо примечаний, чтобы повысить предсказуемость применения. Например, целесообразно нормативно и/или интерпретационно подчеркнуть, что удалённый доступ сам по себе ещё не равен «вмешательству», если он не нарушает установленный процесс обработки/передачи информации, но использование вредоносных механизмов подмены реквизитов, перехвата кодов, вмешательства в сетевое взаимодействие и модификации данных должно уверенно подпадать под 159.6 при одновременной оценке совокупности со ст. 272–273 УК РФ, когда признаки этих составов доказаны[13]. Такой подход сохраняет системность «преступлений против собственности» (как её понимает доктрина) и одновременно уменьшает квалификационные коллизии.

В целом предлагаемые меры ориентированы на достижение двух взаимосвязанных целей.

Первая — обеспечить предсказуемость квалификации через ясные критерии разграничения 159/159.3/158/159.6 и корректное выявление совокупности со «смежными» составами. Вторая — повысить качество доказывания за счёт раннего закрепления телеком и финтех следов, использования антифрод инфраструктуры и стандартизированных криминалистических подходов к социальной инженерии. Именно эти направления представляются наиболее реалистичными и применимыми в российских условиях, поскольку они опираются на уже существующие правовые инструменты и актуальные регуляторные механизмы.