Основные тенденции правового регулирования института представителя владельцев ценных бумаг (трасти)

• СУХОВЕЦКАЯ Елизавета Кирилловнааспирант Центра частного права, Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, г. Москва, Российская Федерацияmail@law-books.ru

• ЧЕХОВСКАЯ Светлана Алексеевнак.ю.н., ведущий научный сотрудник Центра частного права, Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, г. Москва, Российская Федерацияkonon-Liza@yandex.ru

В статье анализируются место института представителя владельцев облигаций (трасти) в системе правоотношений сторон облигационного займа, теоретические основы трасти, действующего в интересах владельцев облигаций на международных рынках капитала, соотношение данного института с институтом траста в контексте доверительного управления имуществом и институтом агентирования (представительства), а также подходы к определению правового положения представителя владельцев облигаций (трасти) в зарубежных и российском правопорядках. По итогам проведенного анализа автор приходит к выводу о комплексности теоретических основ института трасти, уходящих корнями в римское право, и о его адаптации в российском правовом поле с опорой на российские теоретические разработки, что привело к формированию в российском правопорядке достаточно эффективного регулирования института представителя владельцев облигаций, не лишенного в то же время внутренних противоречий, вызванных, в первую очередь, неопределенностью его правового статуса и конфликта интересов между сторонами облигационного займа.

Ключевые слова: Ценные бумаги, облигации, трасти, фидуция, посредничество, представительство, агентирование, множественность лиц SUKHOVETSKAIA Elizaveta Kirillovna, Postgraduate student of the Center of private law, Institute of Legislation and Comparative Law under the Government of the Russian Federation, Moscow, Russian Federation Scientific supervisor: CHEKHOVSKAYA Svetlana Alekseevna, Ph.D. in Law, Leading Researcher of the Center of private law, Institute of Legislation and Comparative Law under the Government of the Russian Federation, Moscow, Russian Federation, MAIN TRENDS IN THE LEGAL REGULATION OF THE INSTITUTE OF THE REPRESENTATIVE OF BONDHOLDERS (TRUSTEE) Annotation. The article analyzes the place of the institute of the bondholders’ representative (trustee) in the system of legal relations of the parties to a bond issue, the theoretical basis of the trustee acting in the interests of bondholders in international capital markets, the correlation of this institute with the institute of trust in the context of trust property management and the institute of agency (representation), as well as approaches to the legal regulation of the bondholders’ representative (trustee) in foreign and Russian legal systems. Based on the results of the analysis, the author comes to the conclusion that the theoretical foundations of the trustee institute, which have their roots in Roman law, are complex and that it has been adapted in the Russian legal system with reliance on Russian theoretical developments, which led to the formation in the Russian legal order of a sufficiently effective regulation of the institute of the bondholders’ representative, not without internal contradictions, caused, first of all, by the uncertainty of its legal status and the conflict of interests between the parties to the bond issue

Введение

По состоянию на конец 2024 года совокупный объем российского рынка облигаций в номинальном выражении составил около 55 трлн рублей, основным драйвером роста при этом стал рынок корпоративных облигаций, показавший рекордные значения объемов новых размещений 1, несмотря на общий спад российской экономики и множественные дефолты крупнейших эмитентов (в том числе технические дефолты Российской Федерации) в 2022 году, последствием которых стали переход регулятора к жесткой денежно-кредитной политике, продолжающееся повышение ставок заимствования (включая рост ключевой ставки Банка России) и нарастающее инфляционное давление.

В качестве двух ключевых тенденций развития российского долгового рынка на текущем этапе можно выделить, с одной стороны, общую переориентацию российских эмитентов исключительно на российский и дружественные ему рынки ценных бумаг в условиях введения зарубежными государствами санкций в отношении российских лиц и формирование чрезвычайного антисанкционного регулирования на уровне Указов Президента РФ и актов Банка России, которые установили особый порядок исполнения обязательств перед российскими и зарубежными инвесторами. С другой стороны, параллельно с описанными выше факторами на внутренний долговой рынок воздействуют процессы цифровизации, и в первую очередь появление технологий распределенного реестра, потенциал которых реализуется в Российской Федерации в рамках механизма цифровых финансовых активов и, в частности, цифровых облигаций.

Облигации традиционно привлекают инвесторов как один из наиболее консервативных инструментов инвестирования, позволяющий в то 1 По данным рейтингового агентства АКРА:

https://www.acra-ratings.ru/research/2805/ же время сохранить высокий уровень доходности. При этом облигационные займы отличаются от классических займов/ кредитов, помимо прочего, специфической структурой отношений, предполагающей множественность на стороне кредиторов (инвесторов). При этом, в целях упрощения коммуникации, с одной стороны, между эмитентом и инвесторами и, с другой стороны, внутри сообщества инвесторов взаимодействие осуществляется через посредника – представителя владельцев облигаций.

Представитель владельцев облигаций играет ключевую роль во взаимоотношениях сторон облигационного займа: от него зачастую зависят условия предъявления требований/ исков со стороны инвесторов к эмитенту, возможность внесения изменений в условия облигаций. В этой связи для надлежащего функционирования рынка облигаций и обеспечения прав всех его участников имеет первостепенное значение то, каким образом регулируется правовой статус представителя владельцев облигаций во взаимоотношениях со сторонами облигационного займа.

Вместе с тем, для Российской Федерации институт представителя владельцев облигаций является достаточно новым и не получившим должного анализа в теоретических исследованиях. С учетом вышеизложенного, целью настоящей статьи является исследование исторического аспекта формирования института представителя владельцев облигаций, истоков его происхождения, становления и имплементации в России.

Объектом настоящего исследования являются общественные отношения, возникающие при формировании и развитии института представителя владельцев облигаций. Предмет работы – нормы зарубежного и российского законодательства, определяющие правовой статус представителя владельцев облигаций, а также доктринальные исследования по данной проблематике.

Методологию настоящей работы составляют как общенаучные методы (в частности, методы - анализа, синтеза, сравнения, дедукции и индукции, обобщения), так и частнонаучные методы, например, формально-юридический метод используется для изучения действующего правового регулирования, сравнительно-правовой метод – для сравнения легальных, практических и доктринальных подходов к институту представителя владельцев облигаций в России и за рубежом; сравнительно-исторический метод – для изучения института представителя облигаций в исторической ретроспективе.

Происхождение и основные подходы к регулированию института представителя владельцев облигаций (трасти) в зарубежных правопорядках В юридической науке отсутствует четкое представление о моменте возникновения как таковой идеи представительства облигационеров как класса инвесторов и, в частности, института представителя владельцев облигаций (трасти). Принято считать, что данный институт представляет особой одно из многочисленных ответвлений института трасти (trustee), разработанного в рамках концепции траста, которая в свою очередь признается отличительной особенностью англо-саксонской правовой системы. При этом считается, что английская концепция траста имеет римские корни в виде договора fiducia.

Для римских юристов понятие fides (доверие, верность) исторически имело сакральный, божественный оттенок [3; с. 63-69] и использовалось в качестве связующего звена для укрепления правовой связи сторон тех обязательств, для которых было недостаточно механизмов цивильного права [8; с. 225]. Древнейшим договором, основанным на доверии (fides) и уходящим корням в Законы XII таблиц [16; с. 325], стала римская фидуция (fiducia). Согласно Институциям Гая фидуция подразделялась на два вида: fiducia cum creditore представляла собой вид имущественного обеспечения, в то время как fiducia cum amico оформляла отношения по передаче вещи на хранение в различных целях, для реализации которых правом еще не были разработаны специальные институты (ссуда, поручение, найм), с обязанностью фидуциария вернуть вещь неповрежденной. Ключевым элементом правоотношений, возникающих из данного вида фидуции было взаимное доверие, основанное на личной связи, дружбе (amicita), гостеприимстве (hospitum) и тд. [7; с. 25-26], которое стало предпосылкой на формирования правоотношений, построенных на «доброй совести» (bonae fidei). В дальнейшем, благодаря универсальности способов установления фидуции, ее сфера применения была расширена и фидуция стала использоваться для регулирования отношений в имущественной, семейной и наследственной сферах [14; с. 133], отношений посредничества, представительства (заместительства), а также института доверительного управления имуществом, траста и иных институтов, нацеленных на управление «доверенным благом» и (или) его сохранение [22; с. 519]. Основанный на принципах фидуциарности институт траста получил развитие в практике суда Лорда-канцлера (Court of Chancery), где, начиная с XII века, на основе права справедливости начали получать защиту своего права собственности крестоносцы, которые, уходя в походы, передавали свои земли, в управление другим лицам. Постепенно таким образом, в английском праве сформировалась концепция расщепления права собственности, которая была положена в основу доктрины траста [23].

В середине XIX в. был принят ряд законодательных актов, значительно упрочивших положение доверительных управляющих (трасти) и выгодоприобретателей, а сфера применения траста значительно расширилась [11; с. 10]. Вместе с расширением полномочий доверительного управляющего (трасти) имела место и детализация норм о его ответственности и ее пределах. В 1893 г. в Великобритании был принят первый Закон о доверительных управляющих (трасти) (Trustees Act). На текущий момент трастовые отношения в Великобритании регулируются прецедентным правом, а также и Законом о трастах на землю и о назначении трасти 1996 г. (Trusts of Land and Appointment of Trustee Act) и Законом о трасте 2000 г. (Trustee Act 2000) и Консолидированным законом о фондах 2007 г. (Consolidated Fund Act 2007), урегулировавшим трастовые фонды [15; с. 54-56].

В течение XX века институт трасти стал все чаще использоваться на финансовых рынках.

Дефолты после Великой депрессии продемонстрировали преимущества назначения трасти для защиты интересов владельцев облигаций. После краха на Уолл-стрит в 1929 году в США была проведена реформа банковской системы, в рамкх которой были приняты Закон о банковской деятельности США 1933 года и Закон о трастовых договорах 1939 года, который, в частности, установил общие рамки и ограничения функций трасти, урегулировал обязанности трасти для того, чтобы сделать данное лицо более инициативным, а также ввел правила в отношении компенсации и возмещения убытков трасти.

В 1960-х - 1980-х годах на европейском рынке значительно увеличились объемы выпуска еврооблигаций (облигаций, номинированных в иностранной валюте и предназначенных для торгов на зарубежных по отношению к эмитенту рынках). По мере развития рынка еврооблигаций росла и потребность в услугах трасти. Препятствием для широкого использования структуры траста было то, что принципы трастового права различались в разных странах, а в некоторых странах отсутствовало концепция траста как таковая. В этой связи Гаагской конференцией по международному частному праву о праве, применимом к трастам была разработана Гаагская конвенция о трастах 1985 года, в которой было сформулировано согласованное определение траста и установлены принципы разрешения конфликтов при выборе применимого права.

Таким образом, роль трасти в сделках на рынках капитала на протяжении более, чем ста лет уточнялась законодательными актами, договорами о назначении трасти и судебными прецедентами [27; с. 36].

В тоже время немаловажным для понимания сущности института трасти, представляющего интересы владельцев еврооблигаций на международных рынках капитала, является его связь с институтом агентирования и соотношение с классическим трастом, описанным выше. Бенджамин Лиу, подробно проанализировав правовую природу траста в облигационных отношениях, пришел к следующим выводам: существо данных отношений траста состоит в том, что держатели облигаций предоставляют денежные средства эмитенту облигаций, эмитент принимает на себя обязательство выплатить эти деньги и начисленные проценты, а трасти принимает на себя обязательство совершать действия от имени держателей облигаций. При этом формальная (титульная) собственность на облигации сохраняется у держателей облигаций, которые могут отчуждать эту собственность третьим лицам на международном рынке. Экономические выгоды от облигаций тоже получают именно держатели облигаций [24; с. 684].

Из этого следует, что не реализуется основное назначение траста – отделение формальной собственности от фактического (бенефициарного) права на активы. Происходит лишь наделение одного лица (трасти) правом на совершение действий в интересах группы лиц (держателей облигаций). Фигура трасти используется в первую очередь в целях снижения издержек держателей облигаций, связанных с реализацией их прав в рамках облигационного займа [24; с. 686]. Таким образом, между трасти и держателями облигаций возникают отношения, имеющие скорее природу агентирования, основанного на договоре (trust deed), заключаемом между трасти и эмитентом облигаций.

Концепция агентского представительства, в свою очередь, также имеет источники в римском праве, но получила разные направления развития в системах континентального и общего права.

Анализ иностранных правовых источников демонстрирует, что англо-американское право пошло по пути постепенного развития института заместительства, выросшего впоследствии в институт агентирования, не принимая во внимание прямые и косвенные формы представительства, и развивалось довольно быстрыми темпами.

Уже в ХI в. было установлено, что «принципал может вступать в прямые отношения с третьими лицами посредством услуг агента» [26; с. 128]. Факторами эффективного развития теории агентирования в странах общего права стали: появление класса поверенных в юридических делах; влияние права торговцев (lex mercatoria); влияние обычаев торгового оборота и развитие доктрины «хозяина и слуги» (“merchant and servant” doctrine). В рамках дела Costace V. Forteye (1389 года) был сформулирован общий принцип теории агентирования: принципал находится в прямых договорных отношениях с третьими лицами по договору, заключенному его агентом 1. Юристы XVIII века, используя фразу qui facit per alium, est perinde ac si facit per se ipsum («кто бы ни действовал через другого, как если бы он делал это сам»), руководствовались доктриной идентичности (the fiction of identity), в рамках которой агент рассматривался как инструмент принципала, от которого он получает полномочия и действует в рамках этих полномочий без какой-либо личной ответственности 2.

В странах континентально-правовой семьи развитие получила идея о разделении представительства на прямое и косвенное, предложенная Гуго Гроцием, и теория о разграничении отношений, возникающих между доверителем и поверенным, с одной стороны, и полномочиями представительства, т.е. полномочиями, которые имеет представитель — поверенный для заключения договора с третьим лицом в пользу представляемого — доверителя, с другой стороны[25; с. 15], которая была предложена П. Лабандом и получила название теории сепарации [4; с. 48].

Теория агентирования позволяет объяснить правовую природу отношений, возникающих между трасти в качестве агента и держателями облигаций в качестве принципалов. Однако сложность статуса трасти заключается в том, что договор, на основании которого возникают агентские отношения между трасти и инвестором (держате- 1 лем облигаций), заключается не с данным инвестором, а эмитентом облигаций. По условиям договора, заключаемого с эмитентом, трасти обязан действовать не в интересах эмитента (стороны договора), а в интересах держателей облигаций, которые стороной договора не являются.

Классическая теория агентирования не дает ответа на вопрос, на чем именно основаны отношения эмитента, трасти и держателя облигаций.

Аналогично английская концепция траста не позволяет установить природу данных отношений. В качестве гипотез выдвигаются предположения о том, что трастовый договор (trust deed) заключается в пользу третьего лица (держателя облигаций) либо что между трасти и инвесторами возникают отношения неформального (внедоговорного) представительства со скрытым бенефициаром либо чисто фидуциарные отношения основанные на публично-правовой функции представителя владельцев облигаций по защите интересов облигационеров как класса. Однако данные гипотезы не находят подтверждения в применимом регулировании и актуальной практике трастовых отношений.

Институт представителя владельцев облигаций (трасти) в российском правовом поле Россия имеет давнюю традицию регулирования оборота ценных бумаг, зародившуюся в Российской Империи, а также богатое теоретическое учение о ценных бумагах, разработанное дореволюционными и советскими учеными.

В Российской Империи практиковалось оказание банками так называемых «трастовых услуг», которые, по сути, представляли собой услуги по доверительному управлению ценными бумагами в современном значении, доверительного управления, предусмотренном главой 53 Гражданского кодекса Российской Федерации [13; с. 106]. В период НЭПа существовали собрания облигационеров (предшественник современного института общего собрания владельцев облигаций, закрепленного в статье 29.6 Федерального закона «О рынке ценных бумаг»), которые принимали решения по вопросам реализации облигационерами своих прав [6; с. 186-187].

Вместе с тем, как известно, страны континентальной правовой семьи не восприняли классическую английскую концепцию траста, в связи с чем долгое время в российском правопорядке отсутствовал специальный институт трасти в значении представителя владельцев облигаций. Данные функции на основании общих гражданско-правовых положений о представительстве мог взять на себя банк или иное лицо, однако специальный институт отсутствовал.

Облигационеры были лишены возможности действовать сообща, так как законодательство не признавало за ними прав юридического лица, а допускало предъявление исков от отдельных лиц – владельцев облигаций. При таких условиях мелкие облигационеры оказывались принуждены отказываться от возбуждения исков, в виду значительных издержек, связанных с проведением процесса [5; с. 9-12].

Лишь по прошествии почти ста лет кризисные явления 2008 года и массовые случаи нарушения прав владельцев облигаций подтолкнули законодателя к разработке новых механизмов защиты их прав, в связи с чем был проект закона о внесении изменений в Федеральный закон «О рынке ценных бумаг» и о введении, в частности, института представителя владельцев облигаций, призванного обеспечить надлежащий контроль за исполнением эмитентом облигаций своих обязательств, однако рассмотрение проекта затянулось и закон был принят только 2 июля 2013 года. Вместе с тем введение на законодательном уровне института представителя владельцев облигаций вызвало оживленную дискуссию в юридическом сообществе.

Так, с одной стороны, выражались надежды на положительное влияние данного института на развитие российского долгового рынка, особенно в контексте реструктуризации облигационных займов, и отмечались множественные преимущества модели взаимодействия облигационеров с эмитентом через фигуру представителя владельцев облигаций (возможность дисциплинировать эмитента в части раскрытия информации, повышение прозрачности и общей привлекательности выпусков облигаций, участие профессионального посредника, возможность внесения корректировок в документацию по выпуску облигаций, снижение нагрузки на судебную систему) [19; с. 93].

С другой стороны, институт представителя владельцев облигаций подвергся критике. Так, А. С. Селивановский отметил, что данный институт в большей мере интересен эмитенту, чем держателям облигаций, так как, во-первых, сокращает издержки эмитента на взаимодействие с держателями (эмитенту необходимо установить контакт лишь с их представителем, а не вступать в диалог с каждым из множества розничных инвесторов), во-вторых, позволяет влиять на действия представителя в связи с тем, что вознаграждение представителя владельцев облигаций оплачивается эмитентом, а в третьих, в законопроекте достаточно жестко ограничены вопросы компетенции и объем ответственности представителя владельцев облигаций, что делает данный институт малоэффективным в ситуации нарушения обязательств со стороны эмитента[18; с. 73-76]. С точки зрения процессуального законодательства институт представителя владельцев облигаций критиковался за навязывание инвесторам коллективной формы осуществления судебной защиты [12; с. 33-42]. Так, М. З. Шварц отметил, что несмотря на то, что каждого держателя облигации связывает с ее эмитентом строго личное основное обязательство, воплощенное в облигации, закон создает правовые регламенты объединения субъектов одного правоотношения (держателей облигаций) в группу независимо от их воли, что свидетельствует об императивном формировании групповой формы судебной зашиты нарушенных прав [21; с. 29-35].

Несмотря на длящуюся дискуссию по поводу положительного значения и недостатков института представителя владельцев облигаций, данный институт успешно функционирует в России более 10 лет. Хотя случаи злоупотребления правом со стороны эмитента с использованием фигуры представителя владельцев облигаций все-таки встречаются, в большей степени данный институт упрощает розничным неквалифицированным инвесторам процесс взаимодействия с эмитентом особенно при необходимости проведения реструктуризации облигаций (в случае дефолта эмитента). Так, одной из первых и наиболее быстрых реструктуризаций с участием представителя владельцев облигаций является реструктуризация по облигациям ПАО «Мечел» 13-й и 14-й серии: в рамках данных выпусков удалось договориться о реструктуризации долга со всеми инвесторами в течение 14 дней с момента наступления дефолта [20; с. 52]. Кроме того, институт представителя владельцев облигаций на практике используется в сложно структурированных сделках, в рамках которых на представителя владельцев облигаций возлагаются расширенные и нестандартные полномочия, что демонстрирует гибкость и соответствие данного института потребностям рынка.

Заключение

На основании проведенного анализа можно сделать вывод о институт трасти стал результатом эволюции теоретико-правовых учений о займе, представительстве, «доброй совести», доверительном управлении имуществом, трасте, уходящих корнями в римское право и получивших развитие в разные исторические периоды в разных правовых системах. Российский институт представителя владельцев облигаций, в свою очередь, с одной стороны, безусловно является адаптацией англо-американского института трасти, действующего в интересах владельцев облигаций на международных рынках капитала, а, с другой стороны, также имеет в своей основе теоретическую базу исследований российских ученых-правоведов, посвященных коллективным правам облигационеров и способам их защиты в отношениях с эмитентом облигаций.

На примере института представителя владельцев облигаций мы можем наблюдать проявление динамизма права [17; с. 71], а именно то, как развитие правовых теорий и практик в разных сферах социальной жизни, в разные исторические периоды, одновременно с усложнением гражданского оборота, порождает новые, более эффективные и соответствующие потребностям общества формы.

Что касается действующего регулирования, представляется, что институт представителя владельцев облигаций получил в российском законодательстве достаточно подробное и эффективное нормативно-правовое закрепление, подтверждается его частым использованием на практике, в том числе по усмотрению сторон в отсутствие императивных требований закона. Введение данного института оправданно с точки зрения защиты прав мелких облигационеров, поскольку позволяет ограничить возможности «сепаратных» договоренностей крупных владельцев облигаций с их эмитентом о приоритетном исполнении обязательств в их пользу [2].

Вместе с тем в текущем регулировании наблюдаются противоречия, связанные с неопределенностью правового положения представителя владельцев облигаций, вызванной, в первую очередь, нерешенным вопросом о конфликте интересов владельцев облигаций и эмитента, в отношения с которыми вступает представитель владельцев облигаций. Полагаем, что совершенствовании нормативно-правового регулирования института представителя владельцев облигаций, акцент должен быть сделан на представительской функции данного института: в частности, представитель должен вступать в отношения сторон облигационного займа в тех случаях, когда он необходим владельцам облигаций (за исключением случаев, прямо предусмотренных законом), условия договора с эмитентом, предусматривающим оплату его услуг, должны быть согласованы с владельцами облигаций и не должны изменяться без их решения.

Список литературы

1. Агарков М.М. Учение о ценных бумагах / М.М. Агарков. М.: Финансовое изд-во НКФ СССР, 1927. 167 с.
2. Габов А.В. Ценные бумаги: вопросы теории и правового регулирования рынка. М.: Статут, 2011. 1104 с.
3. Голикова М.С. Трансформация образа древнеримской богини Фидес (верность) в произ- - ведениях античных авторов I-IV веков. Вестник Московского государственного лингвистического университета. Гуманитарные науки, №. 21 (707), 2014, С. 63 – 69.
4. Григорьев Т.Ю. Российское коммерческое представительство и европейское коммерческое агентирование: сравнительно-правовой и трансграничный аспекты // Право и экономика. 2017. N 8. С. 43 – 52.
5. Гринвальд К. Представительство интересов облигационеров // Промышленность и торговля, 1911. №4. С. 9 – 12.
6. Данилова Е.Н. Товарищества // Советское хозяйственное право / Е.Н. Данилова, И.С. Перетерский, С.И. Раевич. М.; Л.: Госиздат, 1926. С. 186 – 187.
7. Дождев Д.В. Институт владения в римском праве: автореф. дис.… д-ра юрид. наук. М., 1997. 313 с.
8. Зорин В.С. Понятие и содержание фидуциарных правоотношений // Вестник гражданского права. 2024. N 2. С. 220 – 241.
9. Институции Гая = Gai Institutionum commentarii quattuor: Текст, пер. с лат., коммент. / Под общ. ред. Д.В. Дождева. М.: Статут, 2020. 384 с.
10. Малиновский М. И. Собрание владельцев облигаций и их представитель / Малиновский М.И. // Закон. 2011. N 6. 7 с.
11. Михеева Л.Ю. Доверительное управление имуществом / под ред. В.М. Чернова. М.: Юристъ. 1999. 175 с.
12. Моисеев С.В. Размышления о законности ограничения права на судебную защиту владельцев облигаций / Моисеев С.В. // Законы России: опыт, анализ, практика. 2018. N 9. С. 33 – 42.
13. Мошенский С.З. Рынок ценных бумаг Российской империи / С. З. Мошенский. М.: Экономика, 2014. С. 106.
14. Муромцев С.А. О консерватизме римской юриспруденции: опыт по истории римского права // Избр. тр. по римскому и гражд. праву. М., 2004. 192 с.
15. Паничкин, В.Б. Англо-американское трастовое право: Монография / В.Б. Паничкин. М.: Проспект, 2020. 544 с.
16. Покровский И.А. История римского права. СПб.: Летний сад; Журнал «Нева», 1999. 533 с.
17. Поленина С.В. Комплексные правовые институты и становление новых отраслей права / С.В. Поленина // Правоведение. 1975. N 3. С. 71 – 79.
18. Селивановский А.С. ТРАСТИ: доверяй, но проверяй / Селивановский А.С. // CBONDS Review. 2010. N 1 - 2. С. 73 – 76.
19. Турбина Е., Малиновский М., Румянцев Д. Представитель владельцев облигаций: роль регулирование и практические аспекты// CBONDS Review. 2015. N 4.
20. Чернов А., Павлов Н. Роль собрания владельцев облигаций и их представителя при реструктуризации обязательств эмитента по выпускам облигаций / Чернов А., Павлов Н. // Рынок и право. 2017. N 1. С. 52.
21. Шварц М.З. Об императивном и диспозитивном в регулировании процессуальных форм защиты групповых интересов // Закон. 2021. N 2. С. 29 – 35.
22. Bork R. Allgemeiner Teil des Burgerlichen Gesetzbuchs. 4. Aufl. Tubingen: Mohr Siebeck, 2016. 767 s.
23. Connor Steens. The history of the trust / https://southpacgroup.com/the-history-of-the-trust/
24. Liu B. The contractual nature of bond trusts and security trust // Journal of Business Law, 2017 № 8. P. 680 – 697.
25. Реlichet M. Rapport sur la loi applicable aux contrats d’intermédiaires // Conférence de la Haye de droit international privé. Actes et documents de la Treizième session. V. IV. 1978. 48 p.
26. Schmitthoff C. M. Agency in international trade/a study in comparative law // Academy of international law. Recueil des cours. V. 129. 1971. 95 p.
27. XIE Duo, Martin Scheck. International Practices of Bond Trustee Arrangements // ICMA- NAFMII Working Group 9th UK-China Economic and Financial Dialogue. Spisok literatury:
28. Agarkov M.M. Uchenie o cennyh bumagah / M.M. Agarkov. M.: Finansovoe izd-vo NKF SSSR, 1927. 167 s.
29. Gabov A.V. Cennye bumagi: voprosy teorii i pravovogo regulirovaniya rynka. M.: Statut, 2011. 1104 s.
30. Golikova M.S. Transformaciya obraza drevnerimskoj bogini Fides (vernost’) v proizvedeniyah antichnyh avtorov I-IV vekov. Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo lingvisticheskogo universiteta. Gumanitarnye nauki, №. 21 (707), 2014, S. 63 – 69.
31. Grigor’ev T.YU. Rossijskoe kommercheskoe predstavitel’stvo i evropejskoe kommercheskoe agentirovanie: sravnitel’no-pravovoj i transgranichnyj aspekty // Pravo i ekonomika. 2017. N 8. S. 43 – 52.
32. Grinval’d K. Predstavitel’stvo interesov obligacionerov // Promyshlennost’ i torgovlya, 1911. №4. S. 9 – 12.
33. Danilova E.N. Tovarishchestva // Sovetskoe hozyajstvennoe pravo / E.N. Danilova, I.S. Pereterskij, S.I. Raevich. M.; L.: Gosizdat, 1926. S. 186 – 187.
34. Dozhdev D.V. Institut vladeniya v rimskom prave: avtoref. dis.… d-ra yurid. nauk. M., 1997. 313 s.
35. Zorin V.S. Ponyatie i soderzhanie fiduciarnyh pravootnoshenij // Vestnik grazhdanskogo prava. 2024. N 2. S. 220 – 241.
36. Institucii Gaya = Gai Institutionum commentarii quattuor: Tekst, per. s lat., komment. / Pod obshch. red. D.V. Dozhdeva. M.: Statut, 2020. 384 s.
37. Malinovskij M. I. Sobranie vladel’cev obligacij i ih predstavitel’ / Malinovskij M.I. // Zakon. 2011. N 6. 7 s.
38. Miheeva L.YU. Doveritel’noe upravlenie imushchestvom / pod red. V.M. CHernova. M.: YUrist”. 1999. 175 s.
39. Moiseev S.V. Razmyshleniya o zakonnosti ogranicheniya prava na sudebnuyu zashchitu vladel’cev obligacij / Moiseev S.V. // Zakony Rossii: opyt, analiz, praktika. 2018. N 9. S. 33 – 42.
40. Moshenskij S.Z. Rynok cennyh bumag Rossiĭskoĭ imperii / S. Z. Moshenskiĭ. M.: Ekonomika, 2014. S. 106.
41. Muromcev S.A. O konservatizme rimskoj yurisprudencii: opyt po istorii rimskogo prava // Izbr. tr. po rimskomu i grazhd. pravu. M., 2004. 192 s.
42. Panichkin, V.B. Anglo-amerikanskoe trastovoe pravo: Monografiya / V.B. Panichkin. M.: Prospekt, 2020. 544 s.
43. Pokrovskij I.A. Istoriya rimskogo prava. SPb.: Letnij sad; ZHurnal «Neva», 1999. 533 s.
44. Polenina S.V. Kompleksnye pravovye instituty i stanovlenie novyh otraslej prava / S.V. Polenina // Pravovedenie. 1975. N 3. S. 71 – 79.
45. Selivanovskij A.S. TRASTI: doveryaj, no proveryaj / Selivanovskij A.S. // CBONDS Review. 2010. N 1 - 2. S. 73 – 76.
46. Turbina E., Malinovskiĭ M., Rumyancev D. Predstavitel’ vladel’cev obligaciĭ: rol’ regulirovanie i prakticheskie aspekty// CBONDS Review. 2015. N 4.
47. CHernov A., Pavlov N. Rol’ sobraniya vladel’cev obligacij i ih predstavitelya pri restrukturizacii obyazatel’stv emitenta po vypuskam obligacij / CHernov A., Pavlov N. // Rynok i pravo. 2017. N 1. S. 52.
48. SHvarc M.Z. Ob imperativnom i dispozitivnom v regulirovanii processual’nyh form zashchity gruppovyh interesov // Zakon. 2021. N 2. S. 29 – 35.
49. Bork R. Allgemeiner Teil des Burgerlichen Gesetzbuchs. 4. Aufl. Tubingen: Mohr Siebeck, 2016. 767 s.
50. Connor Steens. The history of the trust / https://southpacgroup.com/the-history-of-the-trust/
51. Liu B. The contractual nature of bond trusts and security trust // Journal of Business Law, 2017 № 8. P. 680 – 697.
52. Relichet M. Rapport sur la loi applicable aux contrats d’intermédiaires // Conférence de la Haye de droit international privé. Actes et documents de la Treizième session. V. IV. 1978. 48 p.
53. Schmitthoff C. M. Agency in international trade/a study in comparative law // Academy of international law. Recueil des cours. V. 129. 1971. 95 p.
54. XIE Duo, Martin Scheck. International Practices of Bond Trustee Arrangements // ICMA-NAFMII Working Group 9th UK-China Economic and Financial Dialogue.

Скачать