Наследственное правопреемство в обязательствах из причинения вреда

• КОРСАКОВА Алена АлексеевнаСтудент, Московский государственный университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)algltsn@yandex.ru

В статье рассматривается проблема наследственного правопреемства в обязательствах из причинения вреда. Автор анализирует существующие в доктрине классификации деликтных обязательств и обосновывает, что традиционное разграничение по объекту посягательства (имущественный или моральный вред) не имеет решающего значения для наследования. Ключевым критерием оборотоспособности предлагается считать денежный характер обязанности: любое обязательство, которое может быть исполнено путём уплаты денег, утрачивает неразрывную связь с личностью должника и способно переходить к правопреемникам. На основе анализа эволюции правовых подходов в статье показан постепенный переход от модели «личного долженствования» к модели «имущественного обременения, следующего за наследственной массой». Особое внимание уделяется так называемым «пограничным» ситуациям, когда факт причинения вреда очевиден, однако к моменту смерти причинителя отсутствует судебная конкретизация размера компенсации. Автор доказывает, что сохранение различного режима правопреемства в зависимости от наличия или отсутствия судебного акта лишено логического основания и создаёт избирательную защиту прав потерпевших.

Ключевые слова: наследственное правопреемство, деликтные обязательства, моральный вред, личные обязанности, деперсонифицированные обязанности, добросовестность наследника, статья 1112 ГК РФ, статья 1175 ГК РФ

Наследственное правопреемство в обязательствах из причинения вреда относится к числу проблем, в которых универсальность наследственного перехода вступает в противоречие с личной природой деликтной обязанности, причём это противоречие не является мнимым: оно заключается в двойственности самого деликтного обязательства, соединяющего личный вред причинителю и имущественное последствие его деяния. Статья 1112 ГК РФ, исключающая из состава наследства права и обязанности, неразрывно связанные с личностью наследодателя, не содержит исчерпывающего перечня таких обязанностей. Н.Ф. Щербаченко замечает, что «законодатель умалчивает, что это за обязанности, переход которых в порядке наследования не допускается Гражданским кодексом РФ и другими законами», и фиксирует «правовую неопределённость в данном вопросе» [1, с. 264]. Эта неопределённость, сохраняющаяся на протяжении десятилетий, порождает системную избирательную защиту прав потерпевших, при которой правопреемство то признаётся, то отвергается в зависимости от вида деликта, процессуальной стадии и субъектного состава спора.

В мае 2025 года Конституционный Суд РФ в Постановлении № 24-П поставил точку в затянувшемся споре: обязанность компенсировать моральный вред возникает из самого факта его причинения, а не из судебного акта, и, следовательно, переходит к наследникам как обычный денежный долг. Это решение – прямое подтверждение теоретической модели, обоснованной в настоящей статье, – знаменует смену парадигмы: от «личного обязательства» к «имущественному обременению, следующему за наследственной массой». Иной подход, при котором правовая защита потерпевшего ставилась в зависимость от быстроты работы судебной системы, Конституционный Суд признал не отвечающим требованиям справедливости [8]. Отправным пунктом анализа должна стать классификация деликтных обязанностей. А.В. Даниленков предлагает деление на личностные и деперсонифицированные применительно к корреспондирующей парадигме деликтов, которые, в свою очередь, «подразделяются на материальные и моральные по своим наследственно-правовым последствиям» [2]. Полагаем, что признак, по которому обязанность перестаёт быть личностной и приобретает свойство оборотоспособности, лежит не в плоскости объекта посягательства, а в характере самой обязанности: личностной является обязанность, исполнение которой требует уникальных действий именно данного должника; деперсонифицированной – обязанность, которая может быть исполнена любым третьим лицом без изменения существа правоотношения.

Имущественный вред практически всегда воплощается в денежном эквиваленте, поэтому обязанность его возместить по общему правилу оборотоспособна. Однако и обязанность компенсировать моральный вред, будучи денежной по своей природе, также может быть отчуждена от личности должника – иное означало бы неоправданную привилегию причинителя, освобождающегося от ответственности самим фактом смерти. Этот тезис находит подтверждение и в позиции Д.А. Матанцева, который, анализируя динамику деликтного обязательства, пишет, что «динамика субъектного состава деликтного обязательства связана с определёнными ограничениями ввиду его строго личного характера», однако с позиции кредитора обязательство остаётся прежним, будучи реализуемым действиями иного лица [3, с. 2]. Структура любого обязательства, по сути, расщепляется на два слоя – «долженствование» (личная связанность должника) и «имущественное содержание» (подлежащее передаче благо) [4]. В деликтах из причинения вреда смерть должника не уничтожает само обязательство – она уничтожает только способность должника к личному исполнению. Но если обязательство уже редуцировано к денежной сумме, то личность должника становится избыточной: любой правопреемник может совершить то же действие – передать деньги. Это положение можно назвать принципом абсолютной оборотоспособности денежного эквивалента: как только обязательство обретает денежную форму, оно отрывается от личности должника и начинает подчиняться законам имущественного оборота.

Сам факт денежного выражения обязанности (неважно – материальный это вред или моральный) осуществляет «транссубстанциализацию» обязательства – переход его из сферы личного долженствования в сферу имущественного бремени. Поэтому законодательное исключение для морального вреда, не получившего судебной конкретизации, является неточным: оно пытается удержать в личной сфере то, что по своей экономической сути уже является деньгами. Смерть причинителя в таком случае не погашает обязательство, а лишь заменяет должника – с сохранением того же содержания. Это явление можно обозначить как расщеплённую идентичность должника в деликтном обязательстве: при жизни лицо отвечает и лично, и имуществом; после смерти остаётся только имущественная составляющая, которая беспрепятственно переходит к наследникам. Именно поэтому универсальное правопреемство, закреплённое в статье 1110 ГК РФ, должно действовать в деликтных обязательствах с единственным ограничением – невозможность исполнить обязанность лично (например, принести извинения, совершить действие, не имеющее денежного эквивалента).

Немаловажное значение для исследуемой проблемы имеет разграничение вещно-правовых и обязательственно-правовых механизмов защиты, поскольку в наследственных спорах нередко происходит их смешение. А.С. Старовойтова, исследуя иск о признании права, подчёркивает, что «следует отличать частные способы признания права собственности, рассматриваемые в доктрине как признание права, от признания права как способа защиты вещных прав» [4, с. 123]. В наследственных деликтных спорах это разграничение приобретает особую остроту: наследник потерпевшего, заявляя иск о признании права на имущество, может пытаться обойти механизм ответственности по деликтным долгам, а наследник причинителя – использовать вещный иск для освобождения имущества от взыскания. В.П. Нехорошева, критикуя расширительное толкование негаторного иска, справедливо указывает, что «нельзя относиться к нему в качестве требования, противоположному виндикации», и что «существуют и другие, самостоятельные способы защиты вещных прав» [5, с. 4]. Отсюда следует важный для наследственно-деликтных споров вывод: суд при рассмотрении требования к наследникам должен строго квалифицировать его природу и не допускать подмены деликтного иска вещным.

Эволюцию правовых подходов можно отследить на примере судебной практики.

Так, в Обзоре кассационной и надзорной практики Красноярского краевого суда за первое полугодие 2009 года описан случай, когда М. обратился к С. о возмещении вреда здоровью, причинённого в ДТП 26 апреля 2003 года. Определением Железногорского городского суда от 11 декабря 2008 года производство по делу было прекращено в связи со смертью ответчика; суд первой инстанции счёл, что «спорное правоотношение не допускает правопреемство, так как заявленные истцом требования неразрывно связаны с личностью наследодателя». Определением судебной коллегии Красноярского краевого суда от 18 марта 2009 года это определение отменено, поскольку вред причинён не здоровью наследодателя С., а здоровью истца М., и указанная обязанность может быть возложена на его наследников, принявших наследство, в пределах стоимости перешедшего к ним имущества [9]. Этот кейс примечателен тем, что конфликт возник не на уровне толкования конкретной нормы, а на уровне правосознания: судья первой инстанции интуитивно воспринял деликтное обязательство как сугубо личное, тогда как суд второй инстанции применил формальный критерий универсальности наследственного преемства, разграничив вред, причинённый здоровью самого наследодателя (ст. 1112), и вред, причинённый истцу.

В решении Верхнепышминского городского суда Свердловской области от 5 сентября 2018 г. по делу № 2‑1623/2018 наследник ФИО2 просил включить в наследственную массу право требования возмещения ущерба, причинённого транспортному средству наследодателя умышленными действиями ответчика. Приговором мирового судьи ответчик был признан виновным по ч. 1 ст. 167 УК РФ; апелляционным определением уголовное дело прекращено за истечением срока давности. Суд удовлетворил иск, включив право требования 83 118,65 руб. в состав наследства и признав за наследником право на его взыскание [10]. Это решение демонстрирует, что нереализованное при жизни наследодателя деликтное требование имущественного характера беспрепятственно переходит к наследникам.

Наиболее сложным является вопрос о наследовании обязанности компенсировать моральный вред. Долгое время доктрина и практика исходили из её сугубо личного характера. Постановлением Конституционного Суда РФ от 26 октября 2021 г. № 45‑П подтверждено, что компенсация морального вреда возможна и при преступлениях против собственности, если они одновременно посягают на личные неимущественные права [11]. Однако в отношении перехода самой обязанности компенсировать моральный вред к наследникам долгое время господствовал отрицательный подход. Перелом наметился лишь в последние годы. В пункте 9 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 15 ноября 2022 г. № 33 прямо разъяснено, что «право на получение денежной суммы, взысканной судом в счёт компенсации морального вреда, переходит к наследникам в составе наследственной массы» [12]. Тем самым обязанность, превращённая судебным актом в конкретную денежную сумму, была признана оборотоспособной. Более того, в судебной практике встречаются решения, где с наследников взыскивается компенсация морального вреда, присуждённая при жизни наследодателя, но не выплаченная им. Категория добросовестности, обычно обсуждаемая в вещных спорах, приобретает неожиданное звучание в наследственноделиктной сфере. М.И. Рожкова и Г.Р. Хасянова подчёркивают, что «чем более многогранным будет критерий добросовестности, тем объективнее можно будет оценить столь сложное неоднозначное субъективное поведение приобретателя» [6, с. 5]. Применительно к наследникам причинителя вреда этот тезис заставляет поставить вопрос: должен ли наследник, субъективно не осведомлённый о деликте наследодателя, отвечать в том же объёме, что и наследник, знавший о нём? Действующее право отвечает утвердительно, однако такое решение не выглядит безупречным. Наследник, не знавший о преступлении, вынужден нести бремя чужого деликта, не имея возможности предотвратить или застраховать это бремя. Представляется, что данная ситуация требует дифференцированного регулирования, при котором добросовестное незнание наследника могло бы выступать основанием для снижения размера ответственности либо предоставления ему права на регресс к государству в случаях, когда деликт сопряжён с преступлением, не раскрытым при жизни наследодателя.

Обобщая изложенное, можно утверждать, что наследственное правопреемство в деликтных обязательствах эволюционирует от модели «личного обязательства» к модели «имущественного обременения, следующего за наследственной массой». Однако эта эволюция не должна быть абсолютной:

наследники, не осведомлённые о деликте, заслуживают правовых гарантий, сопоставимых с гарантиями добросовестных приобретателей. Действующее законодательство ограничивает ответственность наследника стоимостью перешедшего имущества, однако никак не защищает его от нарастания денежного бремени. В связи с этим предлагается дополнить статью 1175 ГК РФ частью 4 следующего содержания: «Наследник, признанный добросовестным, не несет ответственности за убытки, вызванные несвоевременным исполнением деликтного обязательства наследодателя, за период с момента открытия наследства до момента, когда наследник узнал или должен был узнать о наличии соответствующего обязательства. Обязанность по доказыванию осведомленности наследника возлагается на кредитора».

Данная новелла позволила бы сохранить принцип универсальности наследственного преемства и одновременно ввести справедливый баланс интересов кредиторов и добросовестных наследников, устранив порок неопределённости. Предложенный в настоящей статье дифференцированный подход к ответственности добросовестных наследников уже нашёл частичное воплощение в законодательстве. С 1 сентября 2025 года вступил в силу Федеральный закон № 246-ФЗ, который запрещает кредиторам начислять штрафы и пени по потребительским кредитам после смерти заёмщика до момента вступления наследников в наследство [13]. Хотя этот закон касается договорных, а не деликтных обязательств, он демонстрирует признание законодателем того же принципа, который мы обосновываем: добросовестный наследник, не осведомлённый о долге (или, в нашем случае, – о деликте), не должен нести бремя негативных последствий за период, когда он объективно не мог повлиять на ситуацию.

Скачать