Континуум и дискретность российского культурного суверенитета

This article was prepared as part of the research project of the Institute of State and Law of the Russian Academy of Sciences (ISL RAS) titled "Protection of Russia’s Sovereignty through Constitutional and Legal Means" (No. FMUZ-2024-0043).

Система государственной культурной политики в современной России, подвергается кардинальным изменениям, что актуализирует исследования гарантий реализации конституционных прав граждан на доступ к культурным ценностям, участие в культурной жизни, пользование учреждениями культуры, свободу творчества, образование и др. Комплекс этих прав позволяет относить культурный суверенитет к основам формирования отечественной идентичности, которая «…сегодня и на протяжении веков предопределяла основы российской государственности» [1]. Определяя вектор развития правовой и социальной системы государства, гарантии прав и свобод в сфере культуры закреплены в положениях российской Конституции (ст.ст. 43,44,69 и др.). Стратегия государственной культурной политики определяет в качестве приоритетной задачи обеспечение культурного и гуманитарного развития как «основы экономического процветания, государственного суверенитета и цивилизационной самобытности страны, укрепление общероссийской гражданской идентичности, единства и сплоченности российского общества» (ст. 3. Стратегии). В этих условиях сохранение национальной культуры, исторической памяти и культурных смыслов, формирующих самобытный культурный код россиян, предопределяет необходимость исследования моделей историко-культурного развития нашей страны [2].

Настоящее исследование не ставит перед собой задачи создания новой концепции или исчерпывающей ревизии отечественной историко-культурной традиции. Оно имеет обзорно-сравнительный характер и сосредоточено на систематизации и сопоставлении отечественных ключевых моделей интерпретации культурной преемственности и дискретности, а не на их эмпирической верификации или детальном источниковедческом обосновании. Цель предлагаемого анализа – обозначить основные полюса дискуссии без выявления глубоких фундаментальных основ внутренней логики каждой из рассматриваемых парадигм. В данном исследовании предпринимается попытка сравнительного анализа этих моделей с целью выявить их потенциал и границы применимости. Изучение конкретных исторических основ, количественных измерений культурных трансформаций или механизмов передачи кодов оставаясь за пределами данной работы, откроет перспективы для возможных дальнейших, фундаментальных научных исследований.

В качестве предметных рамок для данной работы выбрана дихотомия культурного континуума и культурной дискретности. При этом вопреки распространенному в научной литературе мнению, противоположные на первый взгляд направления русской мысли скорее, дополняют друг друга, чем создают неразрешимый конфликт. В их идейной ориентации существует некое единое ядро, а именно - самоопределение русского народа.

Континуалистский взгляд, характерный для государственной школы (С.М. Соловьев [3], К.Д. Кавелин) [4] и евразийства (П.Н. Савицкий [5], Л.Н. Гумилёв [6, с. 29-44]), трактует историко-культурный фон как органическое, эволюционное развертывание национального духа.

Спор «западников и словянофилов», в данном контексте можно свести к мнению, что для «западников» «…все внешние формы столь уважаемой ими западной цивилизации с ее техническими достижениями, наукой, законодательством и государственными формами будут только способствовать проявлению и реализации наших коренных ценностных идеалов, а славянофилы, в свою очередь, полностью не отвергая проявлений западной культуры на русской почве, все же считали, что создание русской цивилизации возможно только по собственному уникальному, самобытному сценарию» [7].

Модель культурных разрывов, или дискретности, акцентирует внимание на революционных катаклизмах, ценностных инверсиях и цивилизационных сломах, как в марксистской диалектике или в концепции «культурных взрывов» Ю.М. Лотмана [8].

В советский период историография формально утверждала революционный разрыв культурного континуума. Дискретность российской истории осмыслялась через призму смены общественно-экономических формаций, где каждый перелом (революция) был одновременно и разрывом, и диалектическим «снятием» предшествующей стадии. Парадокс советской модели состоит в том, что при декларировании тотального разрыва с прошлым сохранялась идея преемственности отечественной традиции. Это во многом обьясняет тот факт, что в постсоветской историографии цивилизационный подход стал доминирующим, вытеснив марксистский универсализм.

Важно отметить, что в западной историографии (Э. Кинэн, Р. Пайпс) предлагается модель «глубинных структур». Склонность к гипертрофированию преемственности через концепцию «глубинных структур», воспроизводящихся на протяжении пяти столетий независимо от смены политических режимов, радикализирует идею преемственности, представляя ее как культурно-антропологическую инерцию, зависящую от деспотической традиции, воспроизводящейся независимо от смены режимов, а не от воли исторических акторов, Однако серьезный анализ такой модели позволяет предположить, что она строится на игнорировании конкретных исторических контекстов.

При этом, американский историк Н.В. Рязановский в своей работе оценивал евразийство «…как решительную защиту единой и неделимой России в век крушения всех империй» [6, с. 36]. Он считал, в частности, что значительная часть работ П.Н. Савицкого посвящена обоснованию тезиса об особой природе Евразии, следствием чего и стало создание им собственной геополитической теории. Концепция «российской цивилизации» как онтологической целостности, наделенной универсальными сущностными признаками, активно используется для обоснования культурной преемственности.

Современные исследователи предлагают синтетические модели, в которых сочетаются дискретность и непрерывность российской истории. Непрерывность обеспечивается «цивилизационными инвариантами» - глубинными структурами, сохраняющими идентичность российской цивилизации во всех исторических метаморфозах. Дискретность же проявляется на уровне институциональных и идеологических форм.

Российские культурно-исторические концепты идентичности, в основном поляризуются вокруг оппозиции «континуум - дискретность». Вместе с тем, эволюционистский взгляд, где преемственность обеспечивается логикой развития культурных парадигм предлагает большую палитру взглядов. Дискуссия об их приоритетности, вряд ли может считаться сугубо академической. В зависимости от идеологических установок авторов утверждаются мифы которые не отвечают критериям достоверности и допустимости.

Государственная школа трактует отечественное историко-культурное наследие как часть эволюционного процесса становления государственности. В этой модели преемственность обеспечивается логикой развития государственных институтов, а дискретность минимизируется: исторические переломы вписываются в поступательное движение к «нормальному» государственному порядку.

Долгое время славянофилы и западники задавали противоположные векторы интерпретации: первые акцентировали органическую преемственность «почвенных» начал русской жизни, вторые разрыв с Западом как источник отставания и необходимость культурной трансплантации. Полемика вокруг «культурного раскола» стала прообразом всех последующих дискуссий о дискретности российской истории. Евразийская школа (П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, позднее Л.Н. Гумилёв) предложила модель пространственно-культурной преемственности, где Россия-Евразия предстает как особая цивилизация, преемственная по отношению к империи Чингисхана, Московскому царству, Российской империи и СССР. Дискретность в этой модели минимизируется за счет идеи «месторазвития» и культурных инвариантов. Марксистская историография формально утверждала революционный разрыв (1917 год как начало новой эры), однако на практике советская историческая наука демонстрировала существенную преемственность по отношению к дореволюционной традиции в методах.

В советский период дискретность российской истории осмыслялась через призму смены общественно-экономических формаций, где каждый перелом (революция) был одновременно и разрывом, и диалектическим «снятием» предшествующей стадии. Парадокс советской модели: при декларировании тотального разрыва с «царским прошлым» сохранялась идея преемственности «великодержавной» традиции.

В постсоветской историографии цивилизационный подход стал доминирующим, вытеснив марксистский универсализм. Ключевые «точки разрыва» в российской историографии - 1917 г. и 1991 г., как отмечают исследователи не отменяют глубинной преемственности: «Современная Россия строится на рефлексии опыта советского коммунистического народовластия и является продолжением всей истории России».

Западная историография предложила модель «глубинных структур», воспроизводящихся на протяжении столетий независимо от смены политических режимов. Эта модель радикализирует идею преемственности, представляя ее как культурно-антропологическую инерцию, не зависящую от воли исторических акторов.

Вместе с тем, наиболее перспективными видятся модели, в которых сочетаются дискретность и непрерывность российской истории. Непрерывность обеспечивается «цивилизационными инвариантами» - глубинными структурами, сохраняющими идентичность российской цивилизации во всех исторических метаморфозах. Дискретность же проявляется на уровне институциональных и идеологических форм. Концепция «российской цивилизации» как онтологической целостности, наделенной универсальными сущностными признаками, активно используется для обоснования культурной преемственности.

Российская историография демонстрирует устойчивую тенденцию к нарративизации истории - замещению строгой теории повествованием об «особости» и «самобытности». В этом контексте проблема культурной преемственности и дискретности превращается не столько в научную, сколько в идентитарную и политическую, где выбор модели становится актом конструирования национальной идентичности.

Евразийская модель предлагает наиболее радикальную версию культурного континуума, основываясь на пространственно-цивилизационных концептах (месторазвитие, пассионарность и др.). Здесь дискретность минимизируется до уровня поверхностных политических изменений, тогда как глубинная культурно-антропологическая ткань объявляется непрерывной на протяжении столетий. Марксистская диалектика акцентирует революционные разрывы, но при этом парадоксальным образом сохраняет идею преемственности через «снятие» предшествующих стадий.

Современные подходы отказываются от жесткого противопоставления. В них непрерывность сохраняется на уровне «цивилизационных инвариантов» (ментальных структур, ценностных архетипов, поведенческих паттернов), тогда как дискретность проявляется в смене идеологических доктрин, политических режимов и институциональных форм [9]. Выбор между континуальной и дискретной моделью в значительной степени детерминирован не эмпирическим материалом, а эпистемологическими установками автора. Континуалистские нарративы чаще обслуживают задачи национальной консолидации и легитимации современного политического порядка, тогда как дискретные модели используются для критики существующего строя или обоснования необходимости радикальных реформ.

Сравнительный анализ культурного континуума и культурной дискретности, позволяет предположить, что выбор между моделями преемственности и дискретности в значительной степени определяется не столько эмпирическими данными, сколько эпистемологическими установками исследователя от классического объективизма до постнеклассического релятивизма. Это позволяет выявить три основных типа модели взаимодействия:

1.Эволюционистская, рассматривающая преемственность как поступательное развитие, а разрыв как эпизод;

2.Революционно-диалектические (марксизм), в которой разрыв оценивается как ключевой момент развития, а преемственность как культурно-пространственная инерция ;

3.Постмодернистские - дискретность как множественность нарративов, конструирующих преемственность.

Для дальнейших фундаментальных исследований вероятно, можно предложить деконструкцию оппозиции континуум-дискретность. Основой такого концепта может служить понимание, что любая историческая преемственность является риторическим конструктом, а любые разрывы, можно отнести к селективной памяти нарративных стратегий, а «…культура - генератор структурности, и этим она создает вокруг человека социальную сферу, которая, подобно биосфере, делает возможной жизнь, правда, не органическую, а общественную» [10].

Такой подход, позволил бы снять вопрос о приоритетах в дихотомии преемственность-разрыв, и перенести дискурс в плоскость поиска эффективных механизмов укрепления культурной идентичности.

Проведённый сравнительный анализ историографических моделей показывает, что дихотомия «культурная преемственность - культурная дискретность» не является онтологической характеристикой российской истории, ее можно рассматривать скорее как методологический инструмент, смысл и содержание которого зависят от теоретической позиции исследователя. Ни одна из обозначенных в историографии моделей (эволюционистская государственная, революционно-диалектическая марксистская, евразийская, постмодернистская) не может претендовать на приоритетность в выборе конструкта культурной матрицы российской истории. Каждая из них высвечивает определённые грани исторического процесса, оставляя в тени другие.

При всем многообразии палитры мнений можно считать что, эти подходы на наш взгляд, можно рассматривать не как взаимоисключающие, а как элементы концепции создающией конструкт российской культурной идентичности. Синтетическая идея в которой варианты обеспечивающие преемственность, и формы, обусловливающие дискретность, позволяет сформировать сложную, многослойную картину российского историко-культурного процесса.

Таким образом, осмысление культурной идентичности через освоение его исторического прошлого, осознание исторических задач настоящего и направленность исторического развития будущего, в контексте дихотомии культурного континуума и культурного дискретности позволяет предположить, что существующие различия касаются по сути, только средств и способов достижения главной цели.

Представляется продуктивным отказаться от поиска «единственно верной» модели в пользу методологического плюрализма, где континуум и дискретность рассматриваются как комплементарные опции. В этом ключе российская история может быть понята как сложное переплетение инерционных культурных кодов, передающихся через механизмы социализации, образования и коллективной памяти, и одновременно как цепь разрывов, каждый из которых порождает новые смыслы. Может быть именно это напряжение между инерцией и катастрофой, между глубокими структурами и поверхностными сломами и составляет уникальный динамический рисунок российской цивилизации.

Дальнейшая исследовательская перспектива для этой темы видится в междисциплинарном синтезе - привлечении методов культурной антропологии, социологии памяти, политической лингвистики, которые позволили бы не только описывать, но и измерять степень преемственности и глубину разрывов на эмпирическом материале (например, через анализ смены трансформации ритуалов, динамики идентичностей и пр.). Преодолев спекулятивность историософских построений можно приблизиться к более адекватному пониманию того, что в российской истории действительно остаётся неизменным, а что подвергается радикальной ревизии, и каковы реальные механизмы этого взаимодействия.