Государственная политика Российской Федерации в сфере цифровой трансформации высшего образования: технологическая нейтральность, доступность и безопасность правового регулирования

Введение

Дальнейшее совершенствование государственной политики Российской Федерации в сфере цифровой трансформации высшего образования следует рассматривать не как сумму разрозненных правок, а как последовательное формирование единой правовой модели, способной одновременно обеспечить доступ к образованию, защиту прав обучающихся и устойчивость цифровой инфраструктуры. Такое понимание вытекает прежде всего из статьи 43 Конституции Российской Федерации (далее – Конституция РФ), закрепляющей право каждого на образование и гарантии общедоступности и бесплатности образования в предусмотренных законом пределах [1].

Вместе с тем конституционная формула не раскрывает способы ее исполнения в цифровой среде, а значит, переносит центр анализа на уровень отраслевого законодательства и подзаконного регулирования [2].

Системная проблема состоит в том, что цифровизация высшего образования долгое время развивалась преимущественно как управленческий и технологический проект, тогда как правовые механизмы нередко следовали за уже сложившейся практикой. В результате в правовом поле сосуществуют общие нормы об электронном обучении, специальные требования к отдельным категориям образовательных программ, правила информационной открытости и фрагментарные нормы о защите данных, но отсутствует единый стандарт, который бы связывал технологическое оснащение вуза, права студента, обязанности преподавателя и гарантии государственной поддержки в одну логическую конструкцию [2; 4; 5].

Именно поэтому вопрос о технологической нейтральности приобретает не сугубо терминологическое, а содержательно-правовое значение.

Принцип технологической нейтральности в сфере образования уже получил отражение в Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 - 2030 годы, утвержденной Указом Президента Российской Федерации от 09.05.2017 № 203 (далее – Указ Президента РФ № 203), где среди основных принципов названы обеспечение прав граждан на доступ к информации и свобода выбора средств получения знаний [3]. Однако применительно к высшему образованию этот принцип не может толковаться в отрыве от обязательства государства устранять цифровое неравенство, поскольку свобода выбора технологического инструмента без гарантии фактического доступа превращается в формальную декларацию [3; 9].

Нормативные основы цифровой трансформации высшего образования Базовой отраслевой нормой выступает Федеральный закон от 29.12.2012 № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации» (далее – Федеральный закон № 273-ФЗ). В статье 2 названного закона зафиксированы понятия образования, обучения, инклюзивного образования, электронного обучения, дистанционных образовательных технологий, а также средств обучения и воспитания [2]. Указанные определения имеют принципиальное значение, поскольку задают пределы допустимого усмотрения образовательной организации: цифровые инструменты допустимы постольку, поскольку служат процессу освоения образовательной программы, а не подменяют его технической имитацией.

Наиболее значимой для рассматриваемой темы является статья 16 Федерального закона № 273-ФЗ. В ней электронное обучение определяется как организация образовательной деятельности с применением информации, информационных технологий, технических средств и сетей связи, а дистанционные образовательные технологии – как технологии, реализуемые в основном с применением информационно-телекоммуникационных сетей при опосредованном взаимодействии участников образовательного процесса [2].

Вместе с тем закон формулирует право образовательной организации применять такие технологии в порядке, установленном Правительством Российской Федерации, а не обязанность обеспечивать единый федеральный стандарт цифровой доступности. Это означает, что на уровне закона заложена модель разрешения, но не полноценной нормативной унификации, и именно здесь возникает риск неравенства условий обучения между организациями различной ресурсной обеспеченности.

Автономия образовательной организации, закрепленная статьей 28 Федерального закона № 273-ФЗ, и право принимать локальные нормативные акты по вопросам организации образовательной деятельности в статье 30 того же закона дополняют эту конструкцию [2]. Однако автономия в цифровой среде имеет двойственный эффект: с одной стороны, она позволяет адаптировать платформы, расписание и формы контроля к специфике программы, с другой – создает условия для различий в доступности и качестве цифрового сопровождения, если федеральный уровень не задает минимального содержания обязательных требований [2]. Следовательно, законодательная модель должна не ограничивать организационную свободу, а определять ее рамки через минимальные обязательные параметры доступности, безопасности и совместимости цифровых решений.

Подзаконное и стратегическое регулирование Подзаконное регулирование в рассматриваемой сфере существенно усилилось после принятия Постановления Правительства Российской Федерации от 11.10.2023 № 1678 «Об утверждении Правил применения организациями, осуществляющими образовательную деятельность, электронного обучения, дистанционных образовательных технологий при реализации образовательных программ» (далее – Постановление Правительства РФ № 1678) [6]. Правила распространили действие на учебные занятия, практики, промежуточную аттестацию, текущий контроль и итоговую аттестацию, а также ввели понятия цифрового образовательного контента, цифровых образовательных сервисов, онлайн-курса и цифрового индивидуального портфолио обучающегося.

Таким образом, подзаконный акт вышел за пределы простой фиксации дистанционного канала и описал уже целую инфраструктуру цифрового образования.

При этом в пункте 7 Правил закреплено требование обеспечивать доступ к электронной информационно-образовательной среде независимо от места нахождения обучающихся, а пункт 8 предоставляет образовательной организации право определять основные средства обучения, виды контента и ограничения по использованию сервисов [6]. Данная комбинация демонстрирует классическую форму технологической нейтральности: государство не навязывает единую платформу, но и не исключает локальный выбор технического решения. Однако отсутствие в Правилах исчерпывающего перечня минимальных параметров устойчивости, резервирования, адаптации интерфейса и независимой проверки доступности делает правовой режим неполным.

На уровне стратегического планирования существенное значение имеет Распоряжение Правительства Российской Федерации от 05.07.2025 № 1805-р «Об утверждении стратегического направления в области цифровой трансформации науки и высшего образования до 2030 года и признании утратившим силу распоряжения Правительства Российской Федерации от 21.12.2021 № 3759-р» (далее – Распоряжение Правительства РФ № 1805-р) [8]. В документах, сопровождающих его опубликование, прямо указано, что основными проектами определены домен «Образование», технологии работы с большими данными, искусственный интеллект и технологии информационной безопасности [8]. Иначе говоря, государство перешло от общей поддержки цифровизации к отраслевой модели трансформации, однако эта модель будет результативной только при условии, что технологическое обновление будет сопровождаться юридически обязательными стандартами доступности и защиты прав участников образовательных отношений.

Доступность высшего образования и проблема цифрового неравенства Вопрос доступности высшего образования в цифровой среде не сводится к вопросу наличия компьютерной техники или подключения к сети. По данным Е. А. Митрофановой и А. Е. Митрофановой, 97,7% российских вузов имели доступ к сети Интернет со скоростью 2 Мбит/с и выше [9]. На первый взгляд такая цифра подтверждает высокую степень готовности системы к цифровому формату. Однако сама по себе инфраструктурная обеспеченность не гарантирует равный доступ к образовательному контенту, поскольку качество онлайн-обучения зависит от стабильности платформы, методической адаптации материалов, компетентности преподавателя и готовности студента использовать цифровые инструменты.

Именно поэтому исследования постпандемийного периода показывают более сложную картину. Н. С. Громова и Е. О. Пащук указывали, что только 60% российских университетов смогли адаптироваться к дистанционному режиму весной 2020 года, при этом значительная часть преподавателей воспринимала переход на дистанционный формат как вынужденную и недостаточно подготовленную меру [10]. В том же исследовании отмечено сокращение числа вакансий для юри - стов на 20% по сравнению с апрелем 2022 года и рост конкуренции до 8 соискателей на одну вакансию. Эти показатели важны не только как социально-экономический фон, но и как свидетельство того, что цифровизация образования должна ориентироваться на реальную профессиональную применимость, а не на механическое расширение технологических опций.

Сходные выводы содержатся в работах И. В. Ершовой и Е. Е. Еньковой, которые подчеркивают необходимость рассматривать право на образование в цифровой среде университета через призму доступности, правовой определенности и баланса интересов участников образовательного процесса [12]. В логике такого подхода цифровое неравенство следует понимать не как абстрактную социальную категорию, а как юридически значимый фактор, влияющий на равенство условий обучения. Следовательно, государственная политика должна включать не только развитие платформ, но и меры по снижению барьеров доступа:

субсидирование подключения, поддержку технической инфраструктуры региональных вузов, организацию альтернативных форм участия и обязательную методическую помощь [12; 17].

Гарантии для обучающихся с ограниченными возможностями здоровья Особое место в анализе занимает статья 79 Федерального закона № 273-ФЗ, устанавливающая, что для обучающихся с ограниченными возможностями здоровья создаются специальные условия получения образования, в том числе применяются адаптированные образовательные программы, специальные методы обучения и технические средства [2]. В цифровой среде эта норма приобретает дополнительное содержание, поскольку речь идет уже не только о классической архитектурной доступности или специальных учебниках, но и о совместимости цифрового интерфейса с программами экранного доступа, наличии субтитров, альтернативных форматов материалов и резервных способов выполнения заданий.

Федеральный государственный образовательный стандарт высшего образования - бакалавриат по направлению подготовки 40.03.01 Юриспруденция, утвержденный приказом Министерства науки и высшего образования Российской Федерации от 13.08.2020 № 1011 (далее – Приказ Минобрнауки России № 1011), в пункте 1.5 прямо указывает, что при реализации программы организация вправе применять электронное обучение и дистанционные образовательные технологии, а для инвалидов и лиц с ограниченными возможностями здоровья такие технологии должны обеспечивать возможность приема и передачи информации в доступных для них формах [7]. Тем не менее стандарт не конкретизирует, какие именно параметры следует считать доступными, что оставляет значительный объем усмотрения для вуза. Отсюда следует, что в действующем регулировании присутствует нормативная лакуна между общим требованием обеспечить доступность и конкретным механизмом его исполнения. При этом именно цифровая среда позволяет установить объективируемые и проверяемые критерии:

наличие текстовых альтернатив, соблюдение требований к контрастности, навигация без мыши, возможность асинхронной сдачи заданий, доступность консультаций и экзаменационных процедур.

Следовательно, законодательное уточнение цифровой доступности не означает чрезмерного вмешательства в автономию вуза, напротив, оно делает автономию юридически корректной и недискриминационной.

Безопасность цифровой среды и защита персональных данных Цифровая трансформация высшего образования объективно связана с ростом объема данных, которые обрабатываются университетами:

персональные данные студентов и преподавателей, результаты текущего контроля, материалы научной деятельности, электронные журналы, переписка в образовательных платформах, записи вебинаров и иные сведения. В связи с этим применимы Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (далее – Федеральный закон № 149-ФЗ) и Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» (далее – Федеральный закон № 152-ФЗ) [4; 5]. В статье 16 Федерального закона № 149-ФЗ защита информации определяется как принятие правовых, организационных и технических мер, направленных на предотвращение несанкционированного доступа, уничтожения, модификации, блокирования, копирования, предоставления и распространения информации [4].

Статья 19 Федерального закона № 152-ФЗ возлагает на оператора обязанность принимать необходимые правовые, организационные и технические меры для обеспечения безопасности персональных данных [5]. Для вуза это означает необходимость не только формального наличия политики обработки данных, но и реального соблюдения процедур разграничения доступа, шифрования, резервного копирования, управления учетными записями, хранения логов и реагирования на инциденты. Однако правоприменительная практика показывает, что образовательные организации нередко ограничиваются локаль- ными актами общего характера, не связывая режим данных с конкретной архитектурой платформы и не проверяя устойчивость сервисов к внешним атакам.

Актуальность этой проблемы подтверждается статистическими данными. Н. И. Аксенова, О. В. Усачева и М. К. Черняков приводят сведения о том, что в 2022 году число DDoS-атак на университеты увеличилось в 8 раз по сравнению с 2021 годом, причем около 70% атак были направлены именно на вузы [15]. В таких условиях безопасность цифровой среды перестает быть вспомогательным условием и становится одной из характеристик качества образовательной услуги. Если платформа нестабильна, а доступ к ней нарушается внешним воздействием, право на образование оказывается ограниченным не только фактически, но и юридически, поскольку нарушается непрерывность реализации образовательной программы.

Искусственный интеллект, академическая добросовестность и предсказуемость регулирования Следующим направлением правового анализа является использование искусственного интеллекта и иных интеллектуальных сервисов в образовательном процессе. В научной литературе отмечается, что юридическое образование и искусственный интеллект следует рассматривать не как конкурирующие, а как взаимосвязанные явления, поскольку цифровые инструменты могут поддерживать обучение, анализ источников, моделирование правовых ситуаций и индивидуализацию учебных траекторий [16]. Вместе с тем автоматизация не снимает вопроса о границах допустимого применения таких технологий. Для высшего образования, особенно для юридического, принципиально важно сохранить проверяемость авторства, достоверность промежуточной аттестации и возможность установить, кем именно сформирован учебный результат [16].

В Распоряжении Правительства РФ № 1805-р прямо указано на необходимость внедрения технологий искусственного интеллекта и технологий информационной безопасности в сферу науки и высшего образования [8]. Следовательно, государство признает не только полезность цифровых инструментов, но и их системный характер.

Однако без четкого правового разграничения между вспомогательными цифровыми сервисами и инструментами, влияющими на оценку знаний и принятие управленческих решений, предсказуемость регулирования снижается. Это особенно заметно в ситуациях, когда университет внедряет автоматические проверочные системы, рекомендательные алгоритмы или генеративные модели без прозрачных процедур контроля качества и без уведомления обучающихся о параметрах обработки их данных.

Для обеспечения правовой определенности необходимо исходить из того, что применение искусственного интеллекта в высшем образовании допустимо только при сохранении человеческого контроля над итоговыми академическими и административными решениями, при прозрачном описании алгоритмической функции и при недопустимости подмены педагогической оценки машинным выводом. Такой подход согласуется и с исследованием Т. Н. Юдиной и Н. Н. Сёмочкиной, которые в постпандемийном анализе цифровизации высшего образования подчеркивают сохранение цифрового неравенства и неоднородность практик внедрения технологий [17]. Иначе говоря, цифровая зрелость системы не равна ее алгоритмической автономности, напротив, она требует ясных правовых границ и контролируемых процедур.

Предложения по совершенствованию государственной политики С учетом изложенного представляется необходимым перейти от общего разрешения на использование цифровых технологий к нормативно закрепленной модели минимальных гарантий. Прежде всего статью 16 Федерального закона № 273-ФЗ целесообразно дополнить положением о том, что применение электронного обучения и дистанционных образовательных технологий допускается при условии обеспечения равного доступа обучающихся к образовательным ресурсам, устойчивости информационной среды, резервных способов связи и совместимости с техническими средствами, необходимыми для лиц с ограниченными возможностями здоровья [2].

Такая поправка не нарушит технологическую нейтральность, поскольку не будет навязывать единую платформу, но установит обязательный результат правового регулирования.

Далее, статью 79 Федерального закона № 273-ФЗ следует конкретизировать в части цифровой доступности, закрепив обязанность образовательной организации обеспечивать не только специальные учебные материалы, но и форматы, пригодные для программ экранного доступа, субтитры, альтернативные способы сдачи заданий, удаленное сопровождение и техническую помощь [2]. Одновременно Постановление Правительства РФ № 1678 должно быть дополнено минимальными требованиями к устойчивости цифровой платформы, защите данных, резервному копированию, журналированию доступа и независимой проверке доступности интерфейсов [6].

На уровне подзаконного нормотворчества необходимо также разработать ведомственный стандарт цифровой доступности для высшего образования, согласованный с Приказом Минобрнауки России № 1011, чтобы образовательные организации не определяли содержание специальных условий произвольно и по-разному [7].

Помимо этого, в локальных актах вузов следует предусмотреть отдельный раздел о цифровой безопасности и доступности, который бы опирался на требования Федерального закона № 149-ФЗ и Федерального закона № 152-ФЗ, а также на положения о предотвращении нарушений академической добросовестности при применении искусственного интеллекта [4; 5].

Заключение

Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что дальнейшее совершенствование государственной политики Российской Федерации в сфере цифровой трансформации высшего образования должно строиться на сочетании трех правовых начал: технологической нейтральности, нормативной обязательности минимальных стандартов и контролируемой автономии образовательных организаций. Сегодня законодательство уже содержит важные предпосылки для такой модели: право на образование закреплено Конституцией РФ, электронное обучение и дистанционные технологии допускаются Федеральным законом № 273-ФЗ, подзаконный акт 2023 года конкретизировал порядок их применения, а стратегическое направление 2025 года обозначило приоритеты по большим данным, искусственному интеллекту и информационной безопасности.

Однако действующая конструкция остается фрагментарной: общие нормы не всегда сопровождаются конкретными стандартами цифровой доступности, безопасность информации не всегда обеспечена едиными требованиями к платформам, а локальная автономия вузов нередко ведет к неодинаковым практикам реализации одних и тех же образовательных прав. Статистические данные о том, что 97,7% вузов имеют доступ к Интернету, но лишь 60% смогли адаптироваться к дистанционному режиму, а число DDoS-атак на университеты в 2022 году выросло в 8 раз, показывают, что инфраструктурная готовность, педагогическая готовность и киберустойчивость не совпадают автоматически.

Следовательно, в ближайшей перспективе приоритетом правового регулирования должно стать не расширение цифровизации как таковой, а ее юридическая нормализация: установление минимальных стандартов доступности, формирование единых требований к защите данных и устойчивости платформ, закрепление правил применения искусственного интеллекта и усиление контроля за локальным нормотворчеством вузов. При таком подходе цифровая трансформация высшего образования будет служить не только модернизации управления, но и реальному обеспечению права на образование в изменившейся технологической среде.