Цифровая платформа как понятие уголовного права: доктринальные подходы и функциональное определение

Актуальность темы. Достижение национальной цели «Цифровая трансформация государственного и муниципального управления, экономики и социальной сферы», закреплённой Указом Президента Российской Федерации от 7 мая 2024 г. № 309 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года», прямо связывается с созданием системы эффективного противодействия преступлениям, совершаемым с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, и снижением ущерба от их совершения. Практическое выполнение этой задачи затруднено тем, что значительная часть современных преступлений совершается не в информационно-телекоммуникационной сети вообще, а на конкретных цифровых платформах — маркетплейсах, агрегаторах, платформах цифровых финансовых активов, — специфика которых остаётся вне поля зрения уголовного закона.

Для правильной квалификации таких деяний правоприменителю необходим устойчивый понятийный аппарат, однако данная практическая потребность, однако, наталкивается на доктринальный пробел: в Федеральном законе от 31.07.2025 N 289-ФЗ "Об отдельных вопросах регулирования платформенной экономики в Российской Федерации" существует легальное определение понятия «цифровая платформа» применительно к хозяйственной деятельности, однако адаптации этого понятия под потребности уголовного права до настоящего времени не существует. Диссертационные и монографические исследования, посвящённые преступлениям в сфере компьютерной информации, традиционно выстраивают терминологию вокруг категорий «компьютерная информация» и «информационная сфера», а понятие цифровой платформы заимствуется из смежных отраслей права — антимонопольного, гражданского в контексте норм о платформенной экономике — без необходимой адаптации к задачам уголовно-правовой квалификации. Указанное обстоятельство обусловливает актуальность настоящего исследования.

Объектом исследования выступают общественные отношения, связанные с использованием цифровых платформ в качестве способа, средства либо обстановки совершения преступлений. Предметом исследования являются положения наднационального, российского отраслевого и ведомственного законодательства, доктринальные позиции о содержании понятия «цифровая платформа», а также практика квалификации преступлений, совершаемых с использованием платформенной инфраструктуры. Научная новизна работы заключается в том, что понятие цифровой платформы впервые последовательно рассматривается не через её гражданско-правовую, антимонопольную или инфраструктурную природу, а через функциональную роль в объективной стороне состава преступления, что позволяет сформулировать межотраслевое по происхождению, но уголовно-правовое по назначению определение. Практическая значимость результатов состоит в возможности их использования при формировании понятийного аппарата уголовного закона и правоприменительных разъяснений, а также при квалификации преступлений, совершаемых на цифровых платформах.

1. Отсутствие легальной дефиниции и подходы наднационального регулирования

Легального определения понятия «цифровая платформа», единого для всех отраслей российского права, до настоящего времени не сформировалось. В этих условиях методологически оправданным представляется обращение к зарубежному и наднациональному регулированию, где соответствующая категория уже получила нормативное закрепление. Так, Регламент (ЕС) 2022/1925 Европейского парламента и Совета Европейского Союза О конкурентных и справедливых рынках в цифровом секторе (Акт о цифровых рынках) связывает доминирующие на рынке платформы с потенциально сильными экономическими преимуществами: возможностью соединять многочисленных бизнес-пользователей с многочисленными конечными пользователями за счёт многосторонности сервиса, значительной степенью зависимости пользователей от платформы, эффектами блокировки, невозможностью параллельной работы конечного пользователя с несколькими поставщиками для одной и той же цели, вертикальной интеграцией и преимуществами, основанными на больших данных.

Сходный акцент на многосторонности взаимодействия прослеживается и на евразийском интеграционном уровне: Решение Высшего Евразийского экономического совета от 11 октября 2017 г. № 12 «Об Основных направлениях реализации цифровой повестки Евразийского экономического союза до 2025 года» и дополнившая его после 2025 года Декларация о дальнейшем развитии экономических процессов в рамках ЕАЭС до 2030 года и на период до 2045 года «Евразийский экономический путь» определяют цифровую платформу как систему средств, поддерживающую использование цифровых процессов, ресурсов и сервисов значительным количеством субъектов цифровой экосистемы и обеспечивающую возможность их бесшовного взаимодействия. Оба подхода объединяет то, что платформа описывается не через технологическую форму (сайт, приложение), а через её функцию — обеспечение многостороннего взаимодействия участников оборота, что имеет значение и для последующей уголовно-правовой адаптации понятия.

2. Отраслевое и ведомственное регулирование в Российской Федерации

В российском антимонопольном регулировании акцент смещён с многосторонности взаимодействия на сетевой эффект как квалифицирующий признак товарного рынка: согласно пункту 4.1 Федерального закона от 26 июля 2006 г. № 135-ФЗ «О защите конкуренции», сетевой эффект — это свойство товарного рынка, при котором потребительская ценность программы для электронных вычислительных машин, обеспечивающей совершение сделок между продавцами и покупателями определённых товаров, изменяется в зависимости от количества таких продавцов и покупателей. Единообразия подходов, однако, не наблюдается даже в рамках отечественного регулирования: Концепция общего регулирования деятельности групп компаний, развивающих различные цифровые сервисы на базе одной экосистемы, определяет цифровую платформу как бизнес-модель, позволяющую потребителям и поставщикам связываться онлайн для обмена продуктами, услугами и информацией.

Наиболее развёрнутое определение закреплено в специальном законодательстве о платформенной экономике: Федеральный закон от 31 июля 2025 г. № 289-ФЗ «Об отдельных вопросах регулирования платформенной экономики в Российской Федерации», вступающий в силу с 1 октября 2026 г., определяет цифровую платформу как информационную систему и (или) сайт в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», и (или) программы для электронных вычислительных машин, обеспечивающие технические, организационные, информационные и иные возможности для взаимодействия неограниченного круга лиц, в том числе в целях обмена информацией и её распространения, продажи товаров, выполнения работ, оказания услуг. Наряду с этим общим (рыночным) пониманием в ведомственном регулировании складывается более узкое, инфраструктурное понимание термина — например, применительно к государственным информационным системам федерального уровня, что подтверждает многозначность понятия и необходимость его уточнения именно для целей уголовно-правовой квалификации.

3. Доктринальные подходы к содержанию понятия цифровой платформы

Раскрытие уголовно-правового значения платформы предполагает уяснение её качественного отличия от смежной категории — информационно-телекоммуникационной сети. Обоснованной в этой связи представляется позиция Э.Л. Сидоренко и А.Г. Волеводза, согласно которой платформа как среда совершения преступления принципиально отличается от «обычной» информационно-телекоммуникационной сети: если сеть в правовом смысле представляет собой техническую среду передачи информации, относительно нейтральную к содержанию и маршруту сообщения, то платформа выстраивает архитектуру взаимодействия, управляет интерфейсом и создаёт инструменты репоста, подписки, ранжирования и вторичного доведения контента до аудитории, превращая отдельное действие пользователя в начало более сложного и отчасти автономного процесса [1].

Систематизирующий вклад в описание содержания понятия вносит трёхчастная типология В.С. Комбаровой. Согласно первому подходу, цифровая платформа рассматривается как комплексная аппаратно-программная среда — интегрированная совокупность серверов, операционных систем и совместимого программного обеспечения (показательный пример — облачные платформы типа Amazon Web Services или Microsoft Azure). Второй подход раскрывает платформу как инструмент взаимодействия и обмена, акцентируя её социальный и экономический потенциал (маркетплейсы, социальные сети, платформы краудфандинга и совместных поездок). Третий, наиболее широкий подход трактует цифровую платформу как общее понятие для любых систем, построенных на современных цифровых технологиях, — от простых веб‑сайтов до систем управления данными и отраслевых информационных платформ [2].

Первую попытку уголовно-правового осмысления платформенной инфраструктуры предприняли Р.И. Дремлюга и А.И. Коробеев, предложившие определение «платформ для осуществления преступной деятельности» как особой формы организации компьютерной информации, структурированной таким образом, чтобы повысить эффективность взаимодействия лиц, заинтересованных в совершении преступлений [3]. Данное определение, однако, охватывает лишь платформы, создаваемые непосредственно для преступной деятельности, и не решает более общей задачи — определения цифровой платформы как места совершения разнообразных, в том числе изначально не связанных с преступным умыслом, деяний. Практическую значимость доктринального осмысления платформенной инфраструктуры подтверждают и исследования отдельных сегментов платформенной экономики: С.Л. Нудель обосновывает необходимость самостоятельной уголовно-правовой охраны платформы цифрового рубля [4], а А.В. Василенко фиксирует устойчивый рост преступлений, совершаемых с использованием фейковых цифровых платформ, нейросетевых генераторов и алгоритмов автоматизации мошеннических сценариев [5].

4. Функциональное определение цифровой платформы для целей уголовного права

Обобщение изложенных подходов позволяет утверждать, что общеправовая доктрина последовательно отвергает сведение цифровой платформы к «сайту» или «программе для ЭВМ» как техническое упрощение: платформа описывается как организационно-экономическая экосистема, которая не просто предоставляет техническую инфраструктуру, но формирует правила доступа и перераспределяет риски между участниками оборота. Однако для целей уголовного права такое понимание нуждается в дополнительной адаптации, поскольку значимой является не гражданско-правовая или антимонопольная природа платформы, а её функциональная роль в объективной стороне состава преступления.

Применительно к судебной практике цифровая платформа может выполнять одну из трёх функций. Во‑первых, она выступает способом совершения преступления — технологическим механизмом, посредством которого реализуется объективная сторона деяния (размещение заведомо ложного объявления на торговой площадке, координация сбыта запрещённых веществ через закрытый канал в мессенджере). Во‑вторых, платформа выступает средством (орудием) совершения преступления — используемой виновным программно-технической инфраструктурой (вмешательство в систему начисления бонусов агрегатора такси, манипуляция реквизитами в мобильном приложении). В‑третьих, платформа образует элемент обстановки совершения преступления либо самостоятельный квалифицирующий признак, отягчающий содеянное, — по аналогии с уже закреплённой законодателем формулой «с использованием информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть „Интернет“)» в статьях 159.6, 228.1, 242 Уголовного кодекса Российской Федерации, на что справедливо обращает внимание А.М. Лушников [6].

С учётом изложенного предлагается следующее определение: цифровая платформа для целей уголовного права — это функционирующий в информационно-телекоммуникационной сети (в том числе в сети «Интернет») программно-технический комплекс, обеспечивающий многостороннее опосредованное взаимодействие неограниченного либо определяемого правилами платформы круга пользователей (продавцов и покупателей, исполнителей и заказчиков, авторов и получателей контента), используемый лицом в качестве способа, средства либо места совершения деяния, предусмотренного Уголовным кодексом Российской Федерации, а равно как квалифицирующий признак состава преступления. Практическое значение такого — функционального, а не отраслевого — подхода состоит в том, что он объясняет двойственную процессуальную роль одной и той же платформы: в одних делах она выступает потерпевшим (хищение у маркетплейса посредством использования технической уязвимости), в других — нейтральной информационной средой, через которую совершается посягательство на права третьего лица. Функциональный подход также снимает искусственную привязку понятия к конкретной технологической форме, поскольку для целей квалификации значимым является не программный код платформы как таковой, а факт обеспечения ею многостороннего взаимодействия, которое виновный использует для выполнения объективной стороны состава преступления.

Заключение

Проведённое исследование показывает, что отсутствие легальной дефиниции цифровой платформы не может служить основанием для устранения уголовного права от ответа на связанные с платформенной экономикой вызовы. Заимствование определения из смежных отраслей права — антимонопольного, гражданского, законодательства о платформенной экономике — оправданно на этапе описания технологической природы платформы, однако недостаточно для решения задач уголовно-правовой квалификации, поскольку не отражает функциональной роли платформы в объективной стороне состава преступления. Предложенное в статье определение цифровой платформы, построенное на выделении трёх её функций — способа, средства и элемента обстановки совершения преступления, — позволяет унифицировать подход к квалификации разнородных деяний, совершаемых на платформенной инфраструктуре, и создаёт основу для последующего рассмотрения вопроса о целесообразности закрепления соответствующего квалифицирующего признака непосредственно в тексте уголовного закона.