Субсидиарная ответственность как механизм защиты прав кредиторов при банкротстве

Введение

В настоящее время институт субсидиарной ответственности КДЛ является наиболее востребованным механизмом защиты прав кредиторов в процедурах несостоятельности (банкротства).

Данные судебной статистики за первое полугодие 2024 и 2025 годов свидетельствуют об изменении практики привлечения к субсидиарной ответственности. Общее количество рассмотренных судебных споров о привлечении КДЛ к субсидиарной ответственности сократилось с 3 129 до 2 949 (на 5,8%). Однако при этом число удовлетворенных заявлений выросло с 1 698 до 1 743, а процент удовлетворения (от числа рассмотренных по существу) увеличился с 60,9% до 65,7%. Данная динамика подтверждает, что суды стали более эффективно применять установленные законом презумпции наличия причинно-следственной связи между действиями КДЛ и банкротством, несмотря на сокращение общего потока заявлений [6].

Целью настоящего исследования является комплексный анализ субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц как правового механизма защиты прав кредиторов.

Задачи исследования:

рассмотреть основные подходы к определению правовой природы субсидиарной ответственности КДЛ;

проанализировать составы субсидиарной ответственности (ст. 61.11 и ст. 61.12 Закона о банкротстве) и процессуальный механизм защиты прав кредиторов;

выявить противоречие между опровержимыми презумпциями причинно-следственной связи и правоприменительной практикой;

определить причины отсутствия единообразия судебной практики, включая неопределенность понятия «обычный деловой риск»;

предложить изменения в Постановление Пленума ВС РФ от 21.12.2017 № 53, направленные на перераспределение бремени доказывания и унификацию подходов судов.

В исследовании использовались такие общенаучные методы, как метод анализа и синтеза (при изучении структуры составов субсидиарной ответственности, предусмотренных ст. 61.11 и ст. 61.12 Закона о банкротстве, а также при определении квалифицирующих признаков противоправного поведения КДЛ), метод системного анализа (для рассмотрения субсидиарной ответственности как элемента системы правовых механизмов защиты прав кредиторов в делах о банкротстве), логические методы (дедукции, индукции, аналогии) при формулировании авторского определения понятия «обычный деловой риск», выработке критериев разграничения делового риска от действий, влекущих субсидиарную ответственность, и формулировании ключевых выводов.

В качестве специальных юридических методов познания были использованы: формально-юридический (догматический) метод (для интерпретации норм законодательства, регулирующих основания и порядок привлечения контролирующих лиц к субсидиарной ответственности), сравнительно-правовой метод (для выявления общих принципов и специфических особенностей регулирования субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц в различных правовых системах, а также для сопоставления доктринальных подходов к правовой природе данного института), метод правового моделирования (при разработке предложений по совершенствованию действующего законодательства и внесении дополнений в Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.2017 № 53).

Результаты

В доктрине конкурсного права институт субсидиарной ответственности КДЛ лиц традиционно рассматривается как экстраординарное средство защиты прав кредиторов, позволяющее преодолеть формально-юридические барьеры принципа ограниченной ответственности участников хозяйственных обществ [1, с. 647]. Представляется, что данная характеристика носит преимущественно оценочный характер и не раскрывает конкретных признаков «экстраординарности» как критерия разграничения субсидиарной ответственности от иных мер. Эффективность данного механизма напрямую зависит от детального законодательного регулирования составов правонарушений и создания единообразной практики по их применению.

Другие авторы указывают, что по своей правовой природе субсидиарная ответственность выступает как своеобразное «наследование долгов» корпоративной организации, а при недобросовестности контролирующих лиц «корпоративная вуаль» перестает защищать реальных бенефициаров имущественных последствий своих решений [2, с. 245].

Принцип ограниченной ответственности участников хозяйственного общества является фундаментальным в делах о банкротстве, однако недобросовестное использование данного принципа позволяет контролирующим лицам выводить активы и оставлять требования кредиторов без удовлетворения.

Как отмечает А.Н. Шубенин, для предотвращения подобных злоупотреблений и защиты прав кредиторов существует институт субсидиарной ответственности, который предполагает следующее: «если будет доказано, что банкротство произошло из‑за умышленных действий его директора, то суд может привлечь его к субсидиарной ответственности» [3, с. 119].

Указанное автором определение акцентирует внимание лишь на субъективном критерии и не принимает во внимание объективную сторону правонарушения. Данный подход представляется неполным, поскольку действующее законодательство допускает привлечение к ответственности и при неосторожной форме вины, а также при бездействии контролирующего лица.

Так, Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 30.10.2023 № 50-П указал, что привлечение к субсидиарной ответственности контролирующего должника лица предусматривает учет вины в признании должника банкротом [7]. При этом понятие «вина» в деликтных обязательствах охватывает как умысел, так и неосторожность (ст. 401 ГК РФ). Из данной формулировки следует, что привлечение к ответственности возможно при доказанности отсутствия должной осмотрительности, то есть при неосторожной форме вины.

Правовой механизм привлечения КДЛ к субсидиарной ответственности в рамках дела о банкротстве определяется положениями Федерального закона от 26.10.2002 № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее – Закон о банкротстве).

Закон о банкротстве предусматривает два состава субсидиарной ответственности.

Первый состав предусматривает ответственность в ситуации, когда полное удовлетворение требований кредиторов оказалось невозможным вследствие противоправных действий (или бездействия) лица, контролирующего должника (ст. 61.11 Закона о банкротстве).

Второй способ устанавливает ответственность за неподачу (несвоевременную подачу) заявления о банкротстве должника (ст. 61.12 Закона о банкротстве).

В.Б. Ермилов проводит разграничение этих составов и отмечает, что в первом случае КДЛ формально несут ответственность не перед кредиторами, а перед самим должником. Ответственность КДЛ за невозможность погашения требований кредиторов можно рассматривать как разновидность корпоративной ответственности [4, с. 81].

Стоит уточнить, что квалификация ответственности является недостаточной для определения процессуального механизма защиты прав кредиторов, которые получают удовлетворение требований опосредованно через конкурсную массу, что есть опосредовано. Это создает дополнительный риск: при отсутствии у должника иного имущества, взысканные с КДЛ средства могут быть направлены не только на погашение требований кредиторов, но и на покрытие судебных расходов, что снижает объем защиты кредиторов.

Важным аспектом является возможность привлечения к ответственности не только формальных (номинальных) директоров, но и фактических бенефициаров. Законодатель также предусмотрел механизм привлечения к субсидиарной ответственности вне рамок дела о банкротстве (ст. 61.19 Закона о банкротстве).

Однако существующие законодательные конструкции, регулирующие субсидиарную ответственность, вступают в противоречие с принципом состязательности и равноправия сторон, что порождает проблему распределения бремени доказывания.

С одной стороны, законодатель исходит из объективной сложности, а порой и невозможности, для внешнего кредитора получить доступ к внутренним документам должника и доказать наличие связи между действиями КДЛ и банкротством должника. В связи с этим в пункте 2 статьи 61.11 Закона о банкротстве вводятся опровержимые презумпции причинно-следственной связи.

С другой стороны, суды, руководствуясь презумпцией добросовестности участников гражданского оборота (п. 5 ст. 10 ГК РФ) и необходимостью защиты независимого предпринимательского риска, зачастую возлагают бремя доказывания на кредитора.

Некоторые авторы указывают, что большая часть арбитражных судов придерживается «продолжникового» подхода, что является правоприменительным пробелом, позволяющим недобросовестным КДЛ ущемлять права и законные интересы кредиторов, при отсутствии у последних доказательств его вины [5, с. 384]. Данный вывод представляется дискуссионным. Во‑первых, сам термин «продолжниковый подход» не имеет легального определения и носит оценочный характер. Во‑вторых, возложение бремени доказывания на кредитора соответствует общему принципу состязательности, а отказ в удовлетворении требований при отсутствии доказательств не может квалифицироваться как пробел.

Данная проблема имеет объективный характер и обусловлена определенными причинами.

Во‑первых, предусмотренные Законом о банкротстве презумпции наличия причинно-следственной связи между действиями КДЛ и банкротством (ст. 61.11) являются опровержимыми. Это означает, что формального наличия одного из указанных условий недостаточно: ответчик (КДЛ) вправе представить доказательства своей добросовестности и разумности действий. Однако на практике суды, оценивая такие доказательства, приходят к выводу, что кредитором не опровергнута «презумпция добросовестности» самого контролирующего лица, что фактически нивелирует законодательные презумпции.

Во‑вторых, существенную роль играет правовая позиция Верховного Суда РФ, который в п. 18 Постановления Пленума № 53 (далее – Постановление Пленума ВС РФ № 53) разъяснил, что КДЛ не подлежит привлечению к субсидиарной ответственности в случае, когда его действия (бездействие), повлекшие негативные последствия на стороне должника, не выходили за пределы обычного делового риска и не были направлены на нарушение прав и законных интересов гражданско-правового сообщества, объединяющего всех кредиторов [8]. Это положение при отсутствии четких критериев разграничения «риска» и «злоупотребления» создает для судов «зону усмотрения», в которую чаще всего попадает именно кредитор, не располагающий полной информацией о внутрикорпоративных мотивах принятия решений.

В‑третьих, в судебной практике отсутствует единообразный подход к распределению бремени доказывания. Одни суды применяют презумпцию п. 2 ст. 61.11, перекладывая на КДЛ обязанность доказывания отсутствия причинно-следственной связи между его действиями и банкротством [9]. Другие же требуют от кредитора или управляющего предоставления доказательств прямой причинно-следственной связи между конкретным действием и банкротством [10].

Важной проблемой, обусловливающей указанные разногласия, является отсутствие легального определения понятия «обычный деловой риск».

Анализ правовой позиции Верховного Суда Российской Федерации (Постановление Пленума ВС РФ № 53) позволяет предложить следующее авторское определение данной категории.

Под обычным деловым риском следует понимать обоснованное предположение КДЛ о получении положительного экономического результата, принятое в условиях добросовестного заблуждения, при соответствии решения обычной деловой практике, отсутствии заведомой убыточности и принятии разумных мер по минимизации рисков.

В свою очередь, действия, выходящие за пределы обычного делового риска и влекущие субсидиарную ответственность, характеризуются следующими признаками:

отсутствие разумной экономической цели (необоснованное отчуждение ликвидных активов по заниженной цене, заключение заведомо неисполнимых договоров);

совершение в условиях очевидного имущественного кризиса должника без попыток его преодоления;

наличие доказательств направленности действий на причинение вреда кредиторам (вывод активов, предпочтительное удовлетворение требований аффилированных лиц).

Для устранения выявленного противоречия и обеспечения единообразия судебной практики представляется необходимым предложить дополнительные разъяснения на уровне Постановления Пленума ВС РФ. Данные разъяснения должны закреплять обязанность судов по применению механизма перераспределения бремени доказывания при установлении любого из обстоятельств, входящих в перечень опровержимых презумпций, предусмотренных пунктом 2 статьи 61.11 Закона о банкротстве.

Судам надлежит исходить из того, что сам факт наличия таких обстоятельств, как, существенная недостоверность бухгалтерской отчетности, непередача документации или совершение сделок, повлекших причинение вреда имущественным правам кредиторов, образует достаточное основание для возложения на ответчика (КДЛ) обязанности по опровержению причинно-следственной связи между его поведением и объективным банкротством должника.

Действующее законодательство предусматривает, что при представлении кредитором или арбитражным управляющим убедительных косвенных доказательств бремя опровержения переходит на контролирующее лицо. Однако оценочный критерий «убедительности» порождает противоречивую судебную практику, как было продемонстрировано ранее: одни суды перераспределяют бремя доказывания при косвенных доказательствах, другие — требуют от кредитора прямых доказательств.

В целях устранения указанной неопределенности судам надлежит исходить из того, что сам факт наличия обстоятельств, предусмотренных пунктом 2 статьи 61.11, образует достаточное основание для возложения на ответчика (контролирующее лицо) обязанности по опровержению причинно-следственной связи между его поведением и объективным банкротством должника.

В связи с этим предлагается дополнить п. 18 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.2017 № 53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве» следующим абзацем:

«Непредставление контролирующим лицом достаточных доказательств своей добросовестности и разумности действий, а также доказательств того, что банкротство должника вызвано исключительно объективными факторами, не зависевшими от его воли, является самостоятельным основанием для удовлетворения заявления о привлечении к субсидиарной ответственности. Указание контролирующего лица на то, что его действия (бездействие) не выходили за пределы обычного делового риска, не может служить основанием для освобождения от ответственности, если им не представлены доказательства принятия достаточных мер по восстановлению платежеспособности должника. Суд вправе отказать в удовлетворении заявления о привлечении к субсидиарной ответственности только в случае, если контролирующим лицом доказано, что оно действовало добросовестно и разумно в интересах должника и его кредиторов».

При таком подходе бремя доказывания отсутствия вины и добросовестности действий контролирующего лица должно быть полностью перенесено на последнего, в то время как кредитор или арбитражный управляющий освобождаются от необходимости представления исчерпывающих прямых доказательств внутрикорпоративного характера, доступ к которым для них объективно затруднен или невозможен.

Дополнительно необходимо конкретизировать критерии, отграничивающие «обычный деловой риск» от действий, выходящих за его пределы и влекущих применение мер субсидиарной ответственности. Неопределенность указанной оценочной категории на практике приводит к тому, что суды фактически возлагают на кредитора бремя опровержения доказательств ответчика о добросовестности, тем самым подменяя законодательную презумпцию наличия причинно-следственной связи между действиями КДЛ и банкротством общегражданской презумпцией добросовестности, оставляя без должной правовой оценки непредставление ответчиком убедительных доказательств собственной разумности.

Суды должны оценивать не экономическую целесообразность конкретной сделки, а соответствие поведения контролирующего лица требованиям антикризисного управления: принятие мер к восстановлению платежеспособности, своевременная подача заявления о банкротстве при наличии признаков объективного банкротства, отказ от совершения действий, направленных на преимущественное удовлетворение требований аффилированных кредиторов в ущерб независимым. Отсутствие со стороны КДЛ доказательств реализации таких мер в условиях доказанной презумпции должно толковаться судом как недостаточное опровержение его вины.

В связи с этим предлагается дополнить пункт 16 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.2017 № 53 абзацем следующего содержания:

«Под действиями (бездействием) контролирующего лица, не выходящими за пределы обычного делового риска, понимаются решения, принятые при условии одновременного соблюдения следующих критериев:

решение принималось в условиях отсутствия у должника признаков объективного банкротства, предусмотренных статьей 2 Закона о банкротстве, либо при их наличии контролирующим лицом были приняты меры по восстановлению платежеспособности должника;

на момент принятия решения у контролирующего лица имелись разумные экономические основания полагать, что такое решение приведет к положительному финансовому результату для должника;

решение не было заведомо убыточным для должника и не противоречило обычной хозяйственной деятельности, осуществляемой должником до возникновения признаков неплатежеспособности;

контролирующим лицом были предприняты меры по минимизации возможных негативных последствий такого решения для должника и его кредиторов.

При отсутствии одного из указанных критериев действия (бездействие) контролирующего лица признаются выходящими за пределы обычного делового риска, что является самостоятельным основанием для применения мер субсидиарной ответственности при наличии иных условий, предусмотренных статьей 61.11 Закона о банкротстве. Бремя доказывания соблюдения указанных критериев возлагается на контролирующее лицо».

Заключение

Проведенный анализ позволяет заключить, что эффективность субсидиарной ответственности как способа защиты прав кредиторов снижается из‑за отсутствия единого подхода к распределению бремени доказывания. Законодательные презумпции, призванные защитить права кредитора, на практике сталкиваются с оценочной категорией «обычного делового риска» и отсутствием единообразного толкования судами правил перераспределения бремени доказывания.

Сложившаяся ситуация создает условия, при которых формальное наличие у ответчика возможности ссылаться на добросовестность своих действий фактически блокирует применение установленных законом презумпций, что не соответствует целям введения субсидиарной ответственности как механизма защиты прав кредиторов. Для устранения указанного противоречия необходимо закрепить прямое указание на приоритет законодательных презумпций наличия причинно-следственной связи между действиями КДЛ и банкротством над общегражданской презумпцией добросовестности при разрешении споров о субсидиарной ответственности.