Концепция «суд как сервис» в контексте развития платформенного правосудия

Актуальность исследования обусловлена масштабной цифровизацией государственно-правовых институтов и назревшей необходимостью совершенствования механизмов реализации конституционного права на судебную защиту. Развитие цифровых технологий обусловило появление в современной зарубежной конституционно-правовой доктрине принципиально новой концепции реализации права на судебную защиту – концепции «суд как услуга», коренным образом трансформирующей природу правосудия.

В свете данных обстоятельств перед отечественной юриспруденцией встает фундаментальный вопрос о допустимости и пределах имплементации данной модели в российскую правовую систему с учетом специфики отечественного конституционного строя. Ключевая проблема реализации указанной концепции в России заключается в необходимости соблюдения баланса между повышением функциональной эффективности правосудия (путем алгоритмизации и автоматизации процессов) и безусловным сохранением конституционных гарантий справедливого, независимого и беспристрастного судебного разбирательства.

Концепция «суд как услуга» в зарубежной конституционной доктрине

Концепция «суд как услуга» («суд как сервис») возникла в зарубежной конституционной доктрине на рубеже XX‑XXI вв. Теоретической основой концепции «суд как сервис» стала доктрина «Нового государственного управления», сформулированная британским политологом Кристофером Худом. К. Худ определил основой принцип работы современного государства как отказ от формальной бюрократии в пользу рационального управления, основанного на принципах клиентоцентричности и эффективности [1].

Под влиянием данной доктрины в 90-е годы в англосаксонской правовой системе появляются первые автоматизированные суды. В Великобритании в 2002 г. создается первый цифровой сервис, заимствующий цифровые технологии ODR – «Онлайн-требование о взыскании денежных средств» (Online Money Claim). Фактически это был цифровой сервис Судебно-трибунальной службы Англии и Уэльса, уполномоченный рассматривать в рамках упрощенной процедуры так называемые «малые гражданские иски» (Small Civil Claim) в размере до 10 000£ в отношении фиксированных платежей (займов, арендной платы и др.).

Системное оформление концепция «суд как сервис» получает в фундаментальной работе профессора Ричарда Сасскинда «Онлайн суды или будущее правосудия» [2]. Именно Р. Саскинд впервые ставит перед конституционно-правовой наукой вопрос о возможности переосмысления самой сущности правосудия. По мнению правоведа, концепция «суд как сервис» — это единственный безальтернативный вариант преодоления «глобального дефицита правосудия», при котором только 46% людей имеют доступ к правосудию и, соответственно, защищены законом [2]. Ключевым аргументом в пользу внедрения платформенного правосудия выступает функциональная эффективность системы [13, с.9].

Основной тезис концепции «суд как услуга» строится на том, что институциональная природа правосудия должна быть трансформирована. Главный вопрос, который ставит исследователь звучит следующим образом: «Суд — это место, где люди или организации должны собираться физически или услуга (сервис), которая помогает людям понимать свои права и обеспечивать их соблюдение через онлайн-платформы?». Отвечая на данный вопрос, Р. Саскинд приходит к выводу, что «суд - это услуга», которая должна существовать как виртуальная платформа, использующая цифровые и информационные технологии, в том числе искусственный интеллект (далее – ИИ), для разрешения юридических споров. При этом эффективность платформенного правосудия обеспечивается тремя основными факторами: снижением расходов сторон и государства при отправлении правосудия; устранением физических барьеров, препятствующих доступу к правосудию; автоматизацией всех рутинных процессов. Эффективность платформенного правосудия позволяет также применить концепцию «восстановительного правосудия», допускающего на основании алгоритмического анализа и прогнозирования, осуществить процедуру примирения до начала судебного разбирательства [3].

Одним из наиболее радикальным последователем теории «суд как услуга» стал канадский ученый Б. Алари, развивающий идею о правовой сингулярности. Согласно данному подходу платформизация правосудия и использование ИИ позволят сделать законодательство абсолютно определенным и вычисляемым, что в свою очередь практически исключает необходимость в судебных процессах [4]. Согласно данному подходу платформизация правосудия превратит его в высокоточный сервис, где искусственный интеллект способен будет обрабатывать множество различных вариантов, исключая необходимость применения судейского усмотрения. Представляется, что данный подход непосредственно ведет к механизации права и выглядит чрезмерно технократичным, исключая возможность применения ценностного подхода при вынесении решений.

В целом конституционная концепция «суд как сервис» имеет ряд оппонентов, утверждающих, что платформизация права на судебную защиту без определения конституционных гарантий, способна размыть конституционную ценность правосудия. Так, австралийский ученый Т. Сурдин, в целом поддерживая данную идею, выявляет риски превращения судьи в рамках платформенного правосудия в цифрового менеджера, который исключительно руководит платформой и утрачивает свой основной признак – судебную независимость [5]. Роль судьи может быть утрачена, поскольку он преобразуется в «диджитал менеджера», управляющего цифровыми процессами на основании подсказок алгоритмов. Правовед М. Виссер, анализируя внедрение концепции «суд как сервис» на примере Нидерландов, приходит к выводу, что подчинение суда коммерческим технологическим инструментам, таким как KPI и операционной скорости, разрушает фундаментальный принцип независимости судьи и обесценивает необходимость вынесения обоснованного мотивированного решения [6].

Постановка вопроса о возможности адаптации концепции «суд как сервис» в рамках российской судебной системы на современном этапе входит в противоречие с конституционными гарантиями права на судебную защиту. Ст. 118 Конституции РФ прямо запрещает делегирование рассмотрения судебных дел ИИ, закрепляя исключительность рассмотрения дел судом. Статья 47 Конституции РФ устанавливает возможность рассмотрения дел только тем судом и судьей, которые законодательно определены федеральным законом, ИИ не предусматривается действующим законодательством в качестве альтернативного способа рассмотрения дел. В связи с чем разделяя положения теории «суд как услуга» в части его эффективности, доступности и высокой степени автоматизации, невозможно принять данную концепцию в части полномасштабного делегирования судебных функции ИИ. Представляется, что функциональный подход, положенный в основу концепции «суд как услуга» необходимо соотнести с отечественной школой цифрового конституционализма, для которой первичной остается гуманистическая сущность судебной власти, а естественным пределом платформизации правосудия – исключительность судейского усмотрения.

Российский цифровой конституционализм и концепция «суд как услуга»

Точкой соприкосновения теории цифрового конституционализма и концепции «суд как сервис» является аргумент в поддержку судейского усмотрения как важного предела платформенного правосудия. В рамках концепции «суд как услуга» необходимость сохранения судейского усмотрения обосновывается Р. Сасскиндом потребностью в психологической легитимации правосудия. Как отмечает правовед, для человека важно «быть услышанным», в этом смысле цифровая платформа должна выступать особым цифровым пространством, обеспечивающим беспрепятственный доступ к судье [12, с. 62]. Психологическое принятие судебного решения, даже неблагоприятного для субъекта, становится возможным благодаря его включенности в институциональный диалог, где судья выступает гарантом [14, с. 55] того, что правосудие не свелось к механическому вычислению результата. В случае несогласия с платформенным решением, участник процесса сохраняет право на обращения к судье-человеку, что укрепляет конституционные гарантии судебной защиты.

Рассматривая проблему психологической легитимации платформенного правосудия, нельзя игнорировать трансформацию самой природы правового воздействия. Как справедливо отмечают Т. Я. Хабриева и Н. Н. Черногор, современные технологии меняют механизмы формирования правосознания: «Цифровизация правовой среды... неизбежно затрагивает психологические механизмы формирования воли и сознания субъектов права, что ставит вопрос о сохранении человеческого измерения в процессах принятия юридически значимых решений» [7]. Данный тезис подтверждает необходимость сохранения «судейского усмотрения как гаранта того, что правосудие останется понятным и антропоцентричным институтом, а не превратится в механический процесс, отчужденный от человеческого восприятия» [8]. Соответственно, цифровой конституционализм обуславливает закрепление права на судью-человека как неотчуждаемой, нормативно гарантированной возможности требовать разрешения дела физическим лицом, носителем судебного статуса, исключающей окончательное делегирование судебных полномочий автоматизированному алгоритму.

Второй точкой соприкосновения теории цифрового конституционализма и теории «суд как услуга» станет высокая эффективность платформенного судоустройства, позволяющего выступать инструментом для очистки правового поля от рутины, создавая необходимые условия для реализации судейской дискреции в тех случаях, когда формально-логического анализа данных недостаточно для вынесения справедливого решения. Представляется, что с этой точки зрения платформенное правосудие способствует реализации судейского усмотрения и выступает гарантией создания предпосылок для справедливого правосудия. Отечественным ответом на данный вызов стала Концепция машиночитаемого права, разработанная российскими учеными в 2021 г., направленная на создание единого цифрового пространства судебной системы в целях унификации практики правоприменения, позволяющей автоматизировать целый ряд функций [8]. Предполагалось, что перевод российского законодательства в программный код позволит алгоритмизировать правоприменение и делегировать искусственному интеллекту рутинные функции по разрешению споров. Однако данная идеализированная модель столкнулась с правовой реальностью и не получила масштабного практического воплощения.

Представляется, что основная причина сложности внедрения концепции машиночитаемого права и в целом алгоритмизации правосудия заключается в природе самого права, которое невозможно свести к жестким математическим формулам. Попытка кодифицировать законодательство выявила непреодолимый барьер: язык права включает в себя не только однозначные предписания, но и оценочные понятия, правовые принципы и этические категории. Алгоритмы способны эффективно оперировать бинарной логикой в рамках жестко регулируемых юридических составов, но они абсолютно не восприимчивы к таким дефинициям, как «разумность», «добросовестность», «справедливость» или «соразмерность». Кроме того, автоматизация «буквы закона» полностью исключает судейское усмотрение, лишая систему гибкости и способности адаптироваться к уникальным жизненным обстоятельствам.

В целом технологическая оптимизация платформенного правосудия не должна подменять собой сущностные гарантии права на судебную защиту, что диктует необходимость поиска баланса между концепцией «суд как сервис» и незыблемостью классических конституционных принципов. Алгоритмизация судоустройства должна иметь конституционные пределы, устанавливаемые в целях сохранения гуманизации правосудия в формате этико-правовых пределов его реализации. Так, Т. Сурдин обосновывает подход, согласно которому в рамках платформенного правосудия возможно выделение систем, «замещающих технологий», которые берут на себя часть разрешение «простых» решений (например, онлайн-арбитраж) [5]. К примерам систем, берущих на себя решения простых дел, автор относит, прежде всего, платформу Канадского гражданского трибунала, рассматривающую малозначительные гражданские иски и выносящую решения в дистанционном асинхронном режиме с использованием алгоритмических подсказок. В основу платформенного правосудия здесь положен цифровой инструмент «Solution Explorer» (интеллектуальный помощник), который сначала пытается помочь сторонам договориться. Если это не удается, система в упрощенном режиме (асинхронно, через интерфейс) выносит решение.

В тоже время законодательное введение системы этико-правовых барьеров должно исключать «алгоритмическое правосудие» в делах, где затрагивается ядро прав человека. Автоматизированный режим здесь может быть недопустим, так как он нивелирует ценность непосредственного судебного разбирательства и исключает возможность реализации судейской дискреции в её высшем, этическом понимании. В подобных спорах недопустима замена судейской дискреции программным кодом, поскольку технологические алгоритмы априори лишены когнитивной способности к ценностному выбору. По мнению И.А. Кравца: «Ведение системы этико-правовых барьеров призвано исключить «алгоритмическое правосудие» в тех сферах, где требуется не только формально-логического исчисление, а ценностное судейское сопереживания и морально-правовой выбор» [10]. Председатель Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькин последовательно отстаивает тезис о «человеческом измерении» правосудия, согласно его позиции недопустим переход к «машинному» решению, так как это нарушает конституционное право на судебную защиту, предполагающее личное участие судьи [11].

Подводя итог проведенному исследованию, можно констатировать, что возможность внедрения конституционной концепции «суд как сервис» в российскую правовую систему допустимо только в рамках создания суверенной модели, адаптированной к условиям российской судебной системы и основанной на совокупности конституционных гарантий. Представляется, что сохранение категория судейского усмотрения и нормативное закрепление права на судью-человека должны выступить фундаментальными содержательными гарантиями реализации права на судебную защиту в условиях адаптации концепции «суд как сервис». Именно эти внутренние ограничители не позволят превратить отправление правосудия в автоматизированную технократическую процедуру, сохраняя антропологическую сущность судебной власти и формируя новую доктрину гуманного цифрового правосудия.