Генезис правовых средств в юридической доктрине: от кибернетических идей к цифровизации

Анализируя генезис правовых средств, необходимо отметить, что рассматриваемое явление традиционно понимается в отечественной теории права как инструментальный базис механизма правового регулирования, обеспечивающий формирование меры юридически значимого поведения субъекта. Однако интенсивная интеграция информационно-коммуникационных технологий актуализирует проблему переосмысления данной категории: классические правовые средства (норма, договор, исковое заявление, акт применения права), сформированные в условиях аналогового документооборота и рассчитанные на сознательно-волевую реакцию субъекта, демонстрируют функциональные ограничения при регулировании алгоритмизированных и автоматизированных отношений. В этой связи возникает необходимость анализа генезиса понятия правовых средств, позволяющего отследить, как развитие технической инфраструктуры последовательно влияло на доктринальные представления об их функциях, признаках и классификации.

1. Кибернетический этап: право как информационно-управляющая система

Интеллектуальные истоки интеграции технических систем в юридический инструментарий восходят к середине XX века и связаны с развитием кибернетической парадигмы. Фундаментальные работы Н. Винера [2] заложили концептуальный базис для рассмотрения сложных систем через призму управления и связи, что впоследствии получило отражение в том числе и в трудах отечественных правоведов.

Д.А. Керимов в коллективной монографии «Кибернетика и право» теоретически обосновал подход к праву как к сложной информационно-управляющей системе [7]. Д.А. Керимов осуществляя общее руководство над проводимыми исследованиями по применению кибернетической техники для получения справочной информации по законодательству продемонстрировал и определил первый этап трансформации функции правовых средств: переход от работы с бумажным массивом норм к их машинной обработке. «…Д. А. Керимов в Ленинградском государственном университете проводил эксперименты по применению кибернетической техники для получения справочной информации по отдельным отраслям законодательства, введенного в «память» машины. Он считал, что быстрая и наиболее точная ориентация в разнообразных отраслях законодательства может быть осуществлена лишь при использовании ЭВМ…» [9, с. 193].

Однако на данном этапе цифровые инструменты (технические инструменты) рассматривались исключительно как вспомогательные средства поиска и фиксации правовой информации, и не затрагивали механизм правового регулирования и нормы права.

А.Б. Венгеров развил данную концепцию, интерпретируя правовые нормы как информационные модели [5]. Хотя А.Б. Венгеров не использовал термин «информационно-правовые средства» в явном виде, его концепция права как некая форма информационно-управляющей системы заложила основу для анализа правовых инструментов в контексте передачи, обработки и реализации нормативной информации в том числе посредством электронно-вычислительных машин (ЭВМ) и автоматизированных систем управления (АСУ). Иными словами «А. Б. Венгеров допустил применение информационного подхода к правовым нормам, что «позволяет изучать механизм действия права, строить теорию эффективности действия правовых норм, изучать каналы, по которым право доходит к своим адресатам и воздействует на них, познавать и реализовывать в этой области обще-информационные закономерности и в конечном счете позволит создать информационную теорию права»» [15, с. 159].

Таким образом, кибернетический этап характеризовался формированием теоретического понимания права как информационного процесса, однако сами правовые средства сохраняли традиционную текстовую форму и волевой характер их реализации.

2. Информатизация и адаптация классического догматического аппарата

Практическим воплощением кибернетических идей в отечественной юридической науке стало создание в конце 1960–1970-х годов первых автоматизированных информационно-поисковых систем (АИПС) нормативных актов. Разработка данных систем, осуществлявшаяся во Всесоюзном научно-исследовательском институте советского государственного строительства и законодательства под руководством В.А. Капылова [6], ознаменовала переход от теоретического осмысления права как информационной системы к формированию действующей цифровой инфраструктуры на машинных носителях.

«Основной целью разработки являлось создание автоматизированной информационно-поисковой системы нормативных актов (АИПС), которая на основе повышения полноты, точности и оперативности информационного обслуживания потребителей правовой информации должна была обеспечить совершенствование нормотворческой, правоприменительной правоохранительной деятельности. Она разрабатывалась как достаточно традиционная документальная информационно-поисковая система, но с учетом особенностей нормативных актов. К таковым относились структурированность нормативных актов и возможность их изменения» [6 с.12].

На данном этапе технические инструменты трансформировали правовое средство систематизации и доведения правовой информации до адресата, от статичного бумажного носителя норм до динамичной машинной инфраструктуры, обеспечивающей оперативную актуализацию нормативного массива данных и повышение доступности.

Параллельно с развитием технической инфраструктуры в юридической доктрине происходила концептуальная работа по адаптации классического аппарата общей теории права к надвигающимся новым цифровым реалиям.

Формирование информационного права, фундаментальные основы которого были заложены И.Л. Бачило, обеспечило легитимацию новых объектов регулирования. В её трудах, в частности в монографии «Информационное право: основы практической информатики» (2001) [4], был разработан и введён в научный оборот специальный понятийно-категориальный аппарат, закрепивший конструкции «информационные правоотношения», «информационная безопасность», «правовой режим информационных ресурсов».

Для юриспруденции в контексте теории права это стало новой концептуальной основой разработки правового инструментария для упорядочивания устанавливающихся информационных отношений, а также отношений в виртуальном пространстве.

«Смена парадигмы в XXI в., развитие и распространение уже не просто компьютеров, но технологий, что отражалось в процессах «информатизации», получила естественный научный отклик. Так, в Институте государства и права РАН под руководством И. Л. Бачило была разработана Концепция развития информационного законодательства, учитывающая российскую специфику (Бачило и др., 2005). В концепции выделено шесть групп факторов сдерживания и развития процессов в информационной сфере» [11, с. 298].

Бачило И.Л. отмечала следующие факторы:

1) конкретизация и гарантирование свобод в цифровой среде - переход от абстрактного понимания свободы к её материальному обеспечению через правовые механизмы защиты в информационном пространстве; 2) правовое признание информации в качестве объекта отношений - легитимация информации как самостоятельного предмета правоотношений, возникающих между субъектами в информационной сфере; 3) определение целевых ориентиров и фундаментальных начал - формулирование базовых принципов информационного законодательства и критериев постановки правовых целей; 4) управление информационными массивами и анализ их воздействия - правовое регулирование потоков данных и оценка их влияния на государственные институты, общество и отдельных субъектов; 4) проблемы систематизации терминологии и дефиниций - неупорядоченность понятийно-категориального аппарата, множественность толкований однородных юридических терминов; 5) воздействие социума и государственных институтов на правовое регулирование - влияние социальной среды и системы государственного управления на процессы правового регулирования информационной сферы [11].

Теоретико-правовой анализ приведенных фактор позволяет констатировать, что возникшие новые общественные отношения в информационной сфере требовали адаптацию понятийно-категориального аппарата и расширение правового инструментария. Конструкция «свободы» в информационном пространстве требовала модернизации правого института субъективных прав и юридических обязанностей (защита персональных данных, равный доступ к информации, цензурирования контента, и т. д.), а неупорядоченность понятийного аппарата выявила пробел в юридической технике фиксации цифровых объектов.

В центре осмысления оказались не абстрактные информационные потоки, а конкретные правовые средства и механизмы, призванные упорядочить информационные ресурсы, базы данных и возникающие цифровые отношения. Стратегия Бачило И.Л. заключалась не в конструировании правовых средств «с нуля», а в трансформации и специализации устоявшегося юридического инструментария для работы с цифровыми феноменами. Классические средства правового регулирования (дозволения, запреты, юридическая ответственность, лицензирование) были адаптированы к информационным объектам, что позволило определить цифровую среду как поле для традиционного правового воздействия.

Следующим этапом является алгоритмизация, цифровизация и внедрение систем искусственного интеллекта, которые могут существенно трансформировать правовые средства. Если на стадии информатизации цифровые технологии преимущественно обеспечивали поиск, фиксацию и систематизацию нормативного материала, то в условиях развития вычислительных мощностей и распределённых реестров возникает качественно иная ситуация.

3. Современный цифровой этап: искусственный интеллект, алгоритмизация и трансформация правовых средств

Современный этап, унаследовавший итоги кибернетизации и информатизации, характеризуется глубокой концептуализацией цифровой среды как новой сферы функционирования правовых средств. Этап выражается в признании цифровой среды самостоятельной сферой общественных отношений, требующей не просто модификации устоявшихся норм, а концептуального пересмотра регулятивного инструментария. В данных условиях программный код, алгоритмы и распределённые реестры перестают выступать лишь техническими носителями правовой информации и начинают функционировать как средства правового регулирования, обладающие спецификой автоматизированного исполнения и прямой технической детерминацией меры юридически значимого поведения.

Дискутируя о современном этапе становления цифровизации, нельзя не упомянуть о двух значимых теоретиках права – Хабриевой Т.Я. и Черногоре Н.Н. Если в трудах классиков информационного права акцент делался на защите прав субъектов внутри информационной среды, то в современных концепциях Хабриевой Т.Я. и Черногора Н.Н. (которые прорабатывались параллельно) происходит качественный сдвиг. Он выражается в том, что объектом теоретико-правового осмысления становится сама цифровая реальность как качественно новая сфера функционирования механизма правового регулирования [12].

Так, в своих исследованиях Хабриева Т.Я., анализируя современный этап (ее разработки знаменуются концом 2010-х годов), рассматривает цифровизацию не как чисто технический процесс, а как явление, затрагивающее функциональные основы права – его традиционные механизмы воздействия. Её подход позволяет систематизировать ключевые вызовы, порожденные переходом к алгоритмическому регулированию, генезис которого был прослежен выше [13].

Во‑первых, она выявляет глубинное противоречие между традиционной сознательно-волевой природой права и новыми тенденциями к автоматизированному формированию меры поведения. Классический правопорядок, детерминированный фундаментальными правами и свободами человека, вступает в противоречие с практиками, трансформирующими традиционные границы человеческой субъектности. Хабриева Т.Я. отмечает: «Первый вектор демонстрирует попытки... теоретического обоснования и практических экспериментов по наделению правосубъектностью так называемых цифровых сущностей... Уже существуют правовые акты, нацеливающие на установление особого правового статуса роботов...» [14 c. 80]. Это указывает на прямую трансформацию одного из краеугольных камней традиционной доктрины – понятия субъекта права.

Во‑вторых, в её анализе центральное место занимает феномен алгоритмичности права. Алгоритмическое регулирование предстает как форма технической детерминации, где программный код априори задает параметры возможного поведения. При этом системы анализа больших данных становятся инструментом, переводящим поведение субъектов из сферы свободного волеизъявления и интерпретации в область вычислительного прогнозирования. Как констатирует. Хабриева Т.Я., подобные технологии открывают «...возможность прогнозировать поведение людей и корректировать его... В итоге происходит «упрощение» (дегуманизация) человека до ограниченного набора характеристик, выраженных в виде переменных, вводимых в прогнозную модель алгоритма» [14 с. 83].

Таким образом, анализ Хабриевой Т.Я. позволяет перевести исторически сложившийся доктринальный сдвиг в плоскость конкретных противоречий: между традиционным субъектом права и цифровыми агентами, между содержанием нормы и её автоматизированным исполнением, между свободой воли и прогнозным моделированием поведения. Это свидетельствует о том, что трансформация традиционной волевой основы права, начавшаяся с его кибернетизации, на современном этапе приобретает институциональные и технико-юридические очертания.

Историко-правовая реконструкция, проведенная выше, показывает, что каждый этап цифровизации порождал различные типы методологических концепций. Анализ Хабриевой Т.Я., фиксирующий противоречие между традиционными волевыми основаниями и логикой автоматизации, в этом контексте является ключевым. Развивая данное направление теоретико-правового исследования, характерное для второй половины 2010-х – начала 2020-х годов, Черногор Н.Н. исследует, как исторический тренд на алгоритмизацию и применения искусственного интеллекта воплощается в конкретных механизмах формирования новой цифровой системы нормативных предписаний.

Концепции и идеи Черногора Н.Н. позволяют осмыслить современную фазу цифровизации как утверждение алгоритмических конструкций в структуре механизма правового регулирования.

Его анализ показывает, что делегирование регулятивных функций алгоритмическим системам (в частности ИИ) в контексте правового принуждения ведет к трансформации механизма обеспечения правовых норм и, как он отмечает, к «сужению сферы действия» [16, с. 12] классических правовых принципов (в данном контексте – принципа свободы воли), что нивелирует присущий нормативно-правовому регулированию субъектно-волевой характер, исходящий от человека и как следствие редуцируется (сводится) к алгоритму.

Черногор Н.Н. также отмечает, что «…когда речь идет о практической применимости искусственного интеллекта, имеется в виду аспект его использования в качестве средства правового регулирования. В контексте искусственного интеллекта как объекта субъективных прав или субъекта (квазисубъекта) права (участника правоотношения) этот аспект пока не рассматривается, так как здесь речь идет о внутренней трансформации права, а не о его изменениях, под воздействием внешних факторов» [16, с 10].

Данная позиция находит свое подтверждение в Указе Президента РФ от 10.10.2019 № 490 (ред. от 15.02.2024) «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации» (вместе с «Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 года») - «искусственный интеллект - комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые, как минимум, с результатами интеллектуальной деятельности человека. Комплекс технологических решений включает в себя информационно-коммуникационную инфраструктуру, программное обеспечение (в том числе, в котором используются методы машинного обучения), процессы и сервисы по обработке данных и поиску решений;» [1].

Легальная дефиниция позволяет констатировать, что искусственный интеллект по сути своей субстанционально имеет инструментальный характер (технология или их совокупность, комплекс). Данное толкование коррелирует с доктринальной концепцией правовых средств, изложенной в рамках инструментальной теории права Малько А.В. Если искусственный интеллект классифицируется как «правовое средство», следовательно, в контексте доктринального осмысления и экстраполяции инструментальной теории, искусственный интеллект можно представить как специализированное «средство-деяние», обеспечивающее процедурную реализацию предписаний и достижение социально значимого результата. При этом данное «средство-деяние» неразрывно связано со «средствами-установлениями» (нормами права, субъективными правами и обязанностями), которые задают его регулятивные границы [8].

В контексте инструментальной парадигмы сформированной Малько А.В. средства-деяния (технологии) определяются как интегрированный технологический компонент, отражающий процедурно-деятельностный подход правового регулирования [8]. Экстраполируя данную концепцию на текущие реалии, необходимо уточнить, что автор настоящего исследования придерживается позиции, что искусственный интеллект не заменяет собой человеческую волю, а выступает технологической формой её объективизации. Интеллектуальные алгоритмы и цифровые технологии не заменяют классические правовые средства, а формируют их цифровую модификацию.

Но данные параметры обусловливают необходимость решения ключевого прикладного вопроса. А именно: каким образом алгоритмические системы, функционирующие в качестве средств-деяний, обретают обязательную юридическую силу в механизме правового регулирования.

В классическом понимании алгоритм представляет собой точное предписание о последовательности действий, направленных на достижение заданного результата [10].

Однако в контексте цифровизации права трансформации подвергается не только форма фиксации регулятивной модели, но и способ придания ей обязательности. Реализация алгоритмических предписаний в цифровой среде осуществляется через программный код, что порождает доктринальную проблему легитимации таких конструкций. Как справедливо отмечали Воскобитова Л. А., и Пржиленский В. И. - взаимодействие права и цифровой реальности может предполагать «…преобразование права в иной социальный регулятор, допускающее появление программного кода или некоторой гибридной формы…» [2 с. 253].

Это указывает на то, что программный код не выступает самостоятельным формальным источником права, но функционирует как специализированное средство реализации нормативных установлений, приобретающее обязательную силу исключительно в силу прямого санкционирования государством. Следовательно, алгоритмические системы обретают статус правовых средств не благодаря своей технической природе, а в результате их институциональной интеграции в легитимный механизм правового регулирования со стороны государства.

Заключение

Проведённый анализ позволяет констатировать, что категория правовых средств в условиях цифровизации претерпевает не замену, а качественную трансформацию функционального назначения. На кибернетическом этапе технические инструменты выступали вспомогательными средствами поиска и фиксации информации. На этапе информатизации они трансформировались в инфраструктуру систематизации и доведения права до адресата.

На современном цифровом этапе алгоритмические конструкции и системы на базе искусственного интеллекта обрели статус самостоятельных цифровых средств-деяний, обеспечивающих автоматизированную реализацию предписаний.

Каждый этап характеризовался изменением способа фиксации меры поведения: от текстовой формы, требующей человеческого толкования, к программному коду, задающему технические параметры исполнения. Выявленная динамика подтверждает необходимость обновления классической классификации правовых средств и выделения цифровой подгруппы с признаками автоматизма, опосредованного волевого начала и прямой связи с государственным санкционированием. Учёт данной эволюции создаёт теоретическую основу для последующего исследования проблем эффективности, надежности и классификации цифровых правовых средств, что составит предмет дальнейшего исследования