Аксиологические пределы легитимации права: конструирование ценностей и их конкуренция

Введение. В различных направлениях классической политико-правовой мысли, от естественного права до марксизма, регулярно встречается представление о праве как о предмете, выполняющем функцию отражателя каких‑то иных слоев реальности – религиозной, антропологической, социально-экономической, политической и т.п. В отечественной традиции с ее причудливым сплавом материализма и позитивизма стало почти общим местом, что законодательная власть не создает закон (или, во всяком случае, не должна его создавать), а лишь «открывает» и формулирует его, фиксируя сложившиеся общественные отношения [5, С. 285].

Насколько подобный подход продуктивен в исследованиях легитимности права, становится ясно, если обратить внимание на то, как далеко (не) продвинулось понимание «легитимности (по)знания». Собственно, чаще всего такая постановка вопроса выглядит как излишество: если право есть форма познания, то оно должно расцениваться скорее как истинное или ложное, системное или фрагментарное, рациональное или иррациональное и т.п.; на долю легитимности, по сути, остается лишь бедная характеристика внешних форм выражения такого знания: надлежащий ли источник его произвел, в корректных ли терминах оно репрезентируется и др. Отсюда и частое неразличение легитимности и легальности, просто за ненадобностью.

Оставаться в пределах такой оптики – значит закрыть себе путь к пониманию того, почему зачастую не действуют нормы, безупречные с формальной точки зрения и даже вроде бы адекватные каким-либо внешним условиям своего применения.

Более реалистичное представление о праве не может не учитывать его конструктивистские и деятельностные характеристики, а именно – способность права, помимо соответствия каким-либо предшествующим или параллельным фактам, осуществлять преобразовательное действие, в котором есть элементы как следования традиции, так и ее преодоления, в противном случае не было бы возможно ни революционное правосознание, ни великие законодательные реформы.

Классический юридический позитивизм нарочито абстрагируется от рефлексии содержательных особенностей действующего права, отказываясь задаваться вопросом, откуда берутся те смысловые ориентиры, которые вдохновляют создателей нормативных текстов, как если бы правильная внешняя форма была единственным условием их применимости. Представляется, что искомые ориентиры могут быть обнаружены только в правовых ценностях. Соответственно, легитимность закона задается теми ценностями, которыми обусловлена правотворческая практика. Вопрос легитимации, таким образом, можно редуцировать к разделяемым всеми субъектами права ценностным ориентациям, причем кризис ценностей фактически обессмысливает и любые попытки легитимации.

Генезис ценностей и аксиологический кризис. С позиций деятельностного подхода, ценности не существуют в виде застывших, априорно данных реифицированных сущностей. Примечательно, что даже у Платона законодатель выступает как творческий агент, а не чистый транслятор объективных идей [6, С. 315-321]. Ценности, в том числе правовые, складываются как дискурсивные конструкты в результате интерсубъективного аксиогенеза.

Правовая ценность представляет собой гибридное пограничное образование, чье положение промежуточно по отношению к таким регионам бытия, как психика, речь и обмен, вследствие его для ее конституирования требуется интеграция четырех видов человеческой деятельности.

Во‑первых, ценности конституируются в практиках экономического и социального обмена, где вещи обретают меру эквивалентности. В связи с этим базовой ценностью здесь является справедливость, релевантная для подобных процессов. Во‑вторых, ценности могут быть представлены как абстрактные или идеальные свойства. В этой форме ценности формируются благодаря интеллектуальной рефлексии, позволяющей выявить общие смыслы и освободиться от материального субстрата. Высшей ценностью в таком виде деятельности является свобода, так как без нее процесс мышления, рефлексии был бы невозможен. В‑третьих, ценность кристаллизуется как нормативная установка в процессе социализации и педагогических практик, переводящих внешнее предписание значимого Другого во внутренние мотивы к действию. В связи с тем, что педагогические практики ставят перед собой вполне определенные цели, основной ценностью в них оказывается власть, позволяющая направлять такой педагогический процесс. Наконец, в‑четвертых, она рождается как коммуникативная конструкция в ходе публичной риторики, где речевое взаимодействие перерабатывает социальные ожидания в устойчивые концептуальные схемы. Поэтому базовой ценностью в рамках этого направления деятельности является общение. Взаимодействие всех четырех направлений деятельности позволяет собрать разнонаправленные ценности в единое целое полноценного аксиогенеза, обеспечивающего легитимационный потенциал правовых норм.

Аксиологическим кризисом мы именуем здесь не просто слабость каких-либо конкретных ценностей или нехватку их социальной поддержки, а нарушение целостности внутренней конструкции ценностей, и правовая сфера здесь не является чем‑то особенным, скорее уж она повторяет состояние моральных, религиозных, эстетических, политических ценностей своего общества. Нарушение социальной солидарности, прерывающее функциональные союзы, необходимые для координированного построения ценностей, ведет к досадной автономии интеллектуальных, образовательных, практических и коммуникативных усилий, что противоречит самой их природе и миссии, но, к сожалению, происходит с очевидностью.

Незавершенность внутреннего состава ценностей, проявляющаяся в их декларативности, необоснованности, мнимости, немоте, неизбежно порождает к ним общественное недоверие, а значит, подрывает легитимность права в его основе, поскольку при ценностной несостоятельности единственным прибежищем правопорядка становится легализм, пронизанный принуждением.

Никакие попытки позитивного права раз и навсегда утвердить свои ценностные ориентиры не способны увенчаться успехом именно по причине того, что ценности подвержены энтропии. Примером является положение ст.2 Конституции Российской Федерации о человеке как высшей ценности. Эта аксиологическая модель наталкивается прежде всего на неопределенность антропологических установок в условиях постсекулярности, когда ни религиозные представления о человеке, ни их критическое отрицание больше не являются предметом общих конвенций.

Аксиологический кризис как препятствие для легитимации права. Исходя из идеологии такого научного направления, как «Право и литература» (в оригинале – «law and literature» или «law as literature», «law as art») [9], мы вправе рассматривать нормативные тексты наряду с произведениями художественной литературы, например, на предмет тех антропологических представлений, которые в них отражены.

Так, гражданское законодательство исходит из эгоистической мотивации субъекта. Пункт 2 статьи 1 Гражданского кодекса Российской Федерации недвусмысленно провозглашает, что субъекты гражданского права действуют своей волей и в своем интересе. Статья 2 ГК РФ дополняет это положение принципом имущественной самостоятельности, на котором самым парадоксальным образом базируются даже неимущественные отношения [7, С. 54]. Этот образ человека лишен свойств общинности, коллективности, он не представительствует от какого-либо сообщества, а осуществляет исключительно свои собственные индивидуальные намерения. И здесь же, совсем рядом, он обретает функции опекуна, попечителя, представителя, руководителя юридического лица и другие гражданско-правовые статусы, которые требуют от него, по всей видимости, хотя бы частично отрешиться от чисто личного интереса в пользу каких‑то более сложных межличностных или групповых отношений.

Не случайно возникла, например, французская солидаристская теория во главе с Л. Дюги, предлагавшая заменить субъективное право «социальной функцией» [4, С. 19]. В этот же ряд может быть поставлено советское гражданское право (ст. 1 ГК РСФСР 1922 г.), защищавшее гражданские права лишь при условии их использования сообразно социальному, то есть альтруистическому назначению.

Во всех отношениях более последовательной кажется идея делегирования индивиду субъективных прав сообществом в обмен на выполнение общеполезных функций, нежели готовность эгоистически настроенных одиночек, оснащенных неотчуждаемым достоянием в виде своих прав, отказаться от них для внезапно осознанного надындивидуального блага.

Синтез эгоистических и альтруистических пресуппозиций в российском праве не удался. Публичное право вообще не терпит индивидуалистических коннотаций. Так, статья 7 Конституции РФ провозглашает Россию социальным государством, политика которого направлена на создание условий для достойной жизни, поддержку инвалидов, пожилых граждан и семьи. Совершенно очевидно, что конституционный текст вообще не считается с тем, что представители государства могут преследовать не общие, а сугубо личные интересы. Аналогичен дух Преамбулы Конституции с ее почитанием памяти предков и родной земли, обязанности граждан по уплате налогов и защите Отечества и т.д.

Придерживаясь дуализма частного и публичного права, господствующая доктрина довольствуется тем, что конструирует для них различный субъектный состав, по всей видимости, предполагая, что формальное различие статусов автоматически приведет к соответствующей дифференциации ценностных установок.

Принцип дуальности порождает и другие неразрешимые апории: справедливость наказания и милосердие прощения, свобода личности и безопасность государства. В солидаристской перспективе все они выступают лишь частными аспектами социальной целостности и порядка. В доминирующей индивидуалистической парадигме не знают иного исхода, кроме бессодержательных призывов к личному выбору в духе тупикового принципа добросовестности.

Не менее бесплодными оказываются все концепции, рассчитывающие на баланс или равновесие, например, идея «взвешивания» применительно к интересам или ценностям. Они терпят неудачу по той причине, что все эти метафоры могут применяться лишь там, где сопоставляемые величины определяемы в числовых характеристиках. Конфликт ценностей устраняется лишь вмешательством высшего авторитета, но не измерительными операциями, поскольку количественные свойства оцениваемых явлений либо неопределенны, либо не имеют собственно аксиологической природы.

Таким образом, разрешение ценностного кризиса требует внешней точки отсчета, которая может обнаружиться не внутри правовой системы, а лишь в социокультурном контексте: будучи источником противоречий, он выступает и способом их снятия.

Мораль как ориентир для легитимации. Известная трактовка морали как «этического минимума», с точки зрения которого может быть сделан вывод о легитимности [8, С. 42], представляется излишне упрощенной. Дело в том, что право и мораль не могут быть механически соотнесены как форма и содержание в силу возникновения исторически неизбежного зазора между этими регуляторами [1, С. 90-91] и обоюдного сомнения в их состоятельности.

В системе права ценность, по общему правилу, вполне корректно может восприниматься как опредмеченный, а значит, относительный носитель полезных для субъекта свойств. Мораль же, со своей стороны, способна претендовать на абсолютный статус. Ее можно обнаружить внутри описанной выше структуры ценностей, а именно как минимум в двух из перечисленных видов деятельности: интеллектуальной рефлексии и педагогической деятельности. Именно в них ценность способна отчуждаться от конкретной выгоды или практической пользы, что движет ее в сторону абсолютности. В отличие от ценности в частном праве, которая может быть проинтерпретирована как инструмент для достижения результата, моральная норма в этих видах деятельности признается субъектами безусловной. Субъекты следуют ей не в силу внешнего принуждения, а в силу добровольного ее признания. По причине того, что мораль также представляет собой ценность, доведенную до своей наиболее зрелой и завершенной формы, она и может служить критерием оценки легитимности права.

С одной стороны, в литературе встречается тезис о том, что правовая норма становится «мертвой» или делегитимируется потому, что вступает в конфликт с укоренившимися моральными стандартами общества, его отдельных социальных групп или индивидов [3, С. 33] . Однако в этом подходе явственно прослеживается стремление отсылочно возложить ответственность на какой‑то смежный социальный институт, без уточнения механизма. Кроме того, ведь и мораль подвержена кризисам легитимности, когда одни этические стандарты ветшают и уступают место другим, достаточно вспомнить взрывные процессы моральной деградации и трансформации в позднеимперском и раннесоветском обществах.

Причина кризиса правовой аксиологии видится не столько в самом факте ее отдаления от морали, сколько в явлении, поражающем в равной мере все нормативные системы общества, включая и право, и мораль, а именно в натуралистическом восприятии ценностей, которые иллюзорно отождествляются с нормами, что неизбежно порождает отчуждение, или с установками, что ведет к обесцениванию. В первом случае следствие выдается за причину, во втором – процесс переживания вытесняет его предмет.

Таким образом, легитимация правопорядка происходит в тот момент, когда правовые и моральные ценности осознаются в своем наднормативном и надыиндивидуальном качестве. Этому в равной мере препятствуют и аксиологический фундаментализм, догматизирующий ценности, и аксиологический релятивизм с его эффектами дробления и измельчения.

Конструирование абсолютных ценностей как средство легитимации права. Неспособность ценностного релятивизма, взятого в радикальной форме, обеспечивать последовательную легитимацию права, представляется практически самоочевидной. Признание относительности всех без исключения правовых ценностей делает их бессильными перед лицом столкновения, как внутреннего, в рамках формального права, так и внешнего, при несогласованности нормативных систем.

В условиях современного постсекулярного общества абсолютные ценности не предзаданы ни религиозно, ни политически, что существенно усложняет аксиологическую ситуацию постмодерна по сравнению с предшествующими историческими моделями права.

Вместе с тем, если исходить из конструктивистских и деятельностных концепций, отсутствие готовых образцов абсолютной ценности вовсе не препятствует творческой выработке таких ценностей в рамках самого права путем придания им непререкаемости и несомненности с помощью соответствующих перформативных высказываний.

Таким образом, легитимация права может обрести собственные координаты не в настойчивом повторении рутинизированных (квази)ценностных идеологем в духе «правового государства», «гуманизма», «безопасности» и т.п., а лишь в творческом процессуальном осмыслении, соединяющем в себе познавательные и учредительные аспекты, где выстраивались бы новые устойчивые и изменчивые конфигурации абсолютного и относительного, морали и права, ценностей и норм, целей и средств.