Ранние формы российского конституционализма: протоконституционные акты. Часть 4. Проект Лорис-Меликова 1881 г., Манифест 17 октября 1905 г. и Основные государственные законы 1906 г.

После поражения декабристского движения конституционная идея в Российской империи на длительное время была вытеснена из официальной политики [1; 3; 18]. Конституционные проекты первой четверти XIX в. — «Русская правда» П. И. Пестеля, «Конституция» Н. М. Муравьёва, Государственная уставная грамота Российской империи — остались нереализованными, а сама постановка вопроса об ограничении верховной власти воспринималась как политически опасная [8, с. 214–239; 11, с. 233–249]. Однако во второй половине XIX в. ситуация принципиально изменилась. Великие реформы Александра II создали новую правовую и социальную среду. Отмена крепостного права разрушила юридическую основу прежнего сословно-крепостнического порядка.

Судебная реформа 1864 г. ввела публичный, состязательный и относительно независимый суд. Земская и городская реформы сформировали элементы местного самоуправления. Адвокатура создала новую профессиональную корпорацию, способную действовать в публичном правовом пространстве. Присяжные заседатели вовлекали общество в отправление правосудия [2; 4; 5; 18]. Эти реформы не были конституцией. Они не ограничили самодержавие как верховную политическую власть, не создали общегосударственного парламента, не ввели ответственность правительства перед представительством и не закрепили полный каталог прав и свобод. Но они объективно подготовили российское общество и государственный механизм к постановке вопроса о политическом представительстве. Именно поэтому проект М. Т. Лорис-Меликова 1881 г., условно названный позднее «конституцией Лорис-Меликова», следует рассматривать не как изолированную инициативу одного министра, а как логическое следствие институциональной динамики Великих реформ. Этот проект был умеренным, осторожным и законосовещательным, но он впервые после декабристов поставил в правительственной плоскости вопрос о привлечении представителей земств и городов к общегосударственному законодательному процессу [1, с. 270–291; 13, с. 5–38].

Великие реформы 1860–1870-х гг. стали наиболее масштабной попыткой модернизации Российской империи со времён Петра I. В их число обычно включают крестьянскую реформу 1861 г., судебную реформу 1864 г., земскую реформу 1864 г., цензурную реформу 1865 г., городскую реформу 1870 г., военную реформу 1874 г., реформы образования и финансов [7, с. 241–286; 9, с. 356–402]. С конституционно-правовой точки зрения значение Великих реформ состояло не в том, что они создали конституционную монархию, а в том, что они разрушили прежнюю недифференцированную модель административно-сословного управления. До реформ государство в значительной мере соединяло в себе функции законодателя, администратора, судьи, полицейского надзора и сословного регулятора. После реформ возникли относительно автономные институты: суд, земство, городская дума, адвокатура, органы местного хозяйственного самоуправления. Иными словами, Великие реформы создали не политическую конституцию, а институциональную предпосылку конституции. Они начали отделять право от администрации, общество - от бюрократии, судебную функцию - от полицейской власти, местные интересы - от централизованного ведомственного управления. Именно в этом заключался их исторический смысл. Конституционализм невозможен без институциональной множественности - наличия правовых и общественных субъектов, способных ограничивать административную монополию государства. Великие реформы такую множественность не завершили, но впервые после долгого периода николаевской централизации создали для неё реальные формы.

Крестьянская реформа 1861 г. имела фундаментальное значение для российского конституционализма. Пока большинство населения находилось в крепостной зависимости, вопрос о конституции имел ограниченный и во многом элитарный характер. Нельзя было последовательно говорить о гражданстве, правах личности и представительстве при сохранении юридической несвободы крестьян. Отмена крепостного права изменила правовую природу российского общества. Крестьянин перестал быть объектом помещичьей власти и получил личную свободу. Разумеется, реформа была компромиссной: сохранялись выкупные платежи, община, ограничения передвижения, зависимость от местной администрации, земельная недостаточность [7, с. 315–358; 9, с. 371–379]. Но с точки зрения историко-правового развития был сделан принципиальный шаг от сословно-крепостнического общества к обществу юридически свободных субъектов.

Это имело прямое значение для будущего конституционализма. Конституция предполагает наличие граждан или, по крайней мере, лиц, обладающих определённой правоспособностью перед государством. До 1861 г. значительная часть населения была включена не столько в публично-правовые, сколько в частновластные отношения помещичьей зависимости. После реформы возникла необходимость юридически интегрировать освобождённое крестьянство в государственный порядок. Именно поэтому крестьянская реформа поставила вопрос о дальнейшем развитии местного управления, суда, образования, налогообложения и представительства. Освобождение крестьян было не завершением, а началом институциональной цепочки реформ. Государство, освободив крестьян, должно было создать правовые механизмы их включения в публичную жизнь. Земство, суд, волостные учреждения и последующие проекты представительства были ответами на эту новую реальность.

Земская реформа 1864 г. создала выборные органы уездного и губернского самоуправления. Земства занимались местным хозяйством, народным образованием, медициной, дорогами, статистикой, благотворительностью, агрономической помощью, санитарными мероприятиями и иными вопросами местного значения [4, с. 91–126]. Земства не были политическими парламентами. Их компетенция была хозяйственно-административной, а решения находились под контролем губернаторов и Министерства внутренних дел. Избирательная система была сословно-куриальной и обеспечивала значительное влияние дворянства. Однако, несмотря на ограничения, земства имели огромное значение как школа публичного представительства. о‑первых, они приучали общество к выборности, обсуждению бюджета, ответственности за местные нужды и публичной процедуре. Во‑вторых, земства формировали новую управленческую элиту - земских деятелей, врачей, статистиков, педагогов, юристов, общественных работников. В‑третьих, земская деятельность создавала горизонтальные связи между обществом и государством, которых не было в полицейско-бюрократической модели. В‑четвертых, земства объективно ставили вопрос о переходе от местного представительства к общегосударственному. Если общество способно участвовать в решении местных вопросов, почему оно не может участвовать в обсуждении законов империи? Именно из земской среды позднее выйдет значительная часть либеральных требований о народном представительстве. Земства стали не парламентом, но предпарламентской школой. Они формировали навыки публичного обсуждения, отчётности, компромисса и правового оформления общественных интересов.

Городовое положение 1870 г. стало продолжением логики самоуправления, начатой земской реформой. Оно создало городские думы и управы, занимавшиеся вопросами городского хозяйства, благоустройства, торговли, санитарии, образования, имущества и бюджета [14, т. 2, с. 145–198]. Городское самоуправление имело конституционное значение в более широком смысле. Оно формировало пространство публичной городской политики, в котором участвовали предприниматели, купечество, домовладельцы, представители образованных слоёв. В отличие от земств, связанных преимущественно с уездной и губернской средой, городские думы выражали интересы модернизирующегося городского общества. Важно отметить, что именно городская среда была носителем новых правовых и экономических интересов: торговли, промышленности, кредита, образования, печати, профессиональных корпораций. Конституционализм невозможен без таких социальных сил, поскольку он требует не только правового текста, но и общества, заинтересованного в публичном контроле, законности и предсказуемости власти.

Городская реформа не была демократической в современном смысле. Избирательные права были ограничены имущественными цензами, а административный контроль сохранялся. Но она расширила сферу общественного участия и усилила представление о том, что публичные дела могут решаться не только чиновничеством, но и выборными органами. Тем самым земская и городская реформы вместе создали инфраструктуру будущего общегосударственного представительства. Когда Лорис-Меликов предложил привлечь представителей земств и городов к обсуждению законопроектов, он опирался не на абстрактный народ, а на уже существующие институциональные формы общественного участия.

Особое значение для подготовки российского конституционализма имела судебная реформа 1864 г. Она была наиболее последовательной и правовой из Великих реформ. Именно в суде принципы правового государства получили наиболее конкретное институциональное выражение. Судебные уставы 1864 г. ввели новую систему судов, отделили суд от администрации, закрепили несменяемость судей, публичность, устность, состязательность процесса, участие адвокатуры и присяжных заседателей [2; 5, с. 33–67; 18, с. 7–94]. С конституционно-правовой точки зрения судебная реформа имела несколько последствий. Во‑первых, она создала идею суда как самостоятельной власти, отличной от администрации. Даже если это отделение было неполным, оно радикально отличалось от прежнего порядка, при котором суд часто воспринимался как часть управленческой вертикали.

Во‑вторых, гласность судебного процесса сформировала публичное правовое пространство. Судебные заседания стали общественным событием, обсуждались в печати, формировали правовые ожидания и нормы публичного поведения. В‑третьих, состязательность процесса изменила само понимание истины в суде. Истина перестала быть результатом административного расследования и стала формироваться в споре сторон перед независимым судом.

В‑четвертых, адвокатура создала профессионального защитника как самостоятельного участника правосудия. Это был принципиальный шаг к правам личности и процессуальному равенству. В‑пятых, суд присяжных вовлекал общество в отправление правосудия и тем самым создавал уникальный опыт гражданского участия в государственной функции.

Именно судебная реформа сформировала иной тип правового сознания - не полицейско-административный, а процессуально-правовой. Она учила общество тому, что власть должна доказывать, спорить, соблюдать процедуру, признавать защиту и подчиняться судебному решению. Это была школа конституционной культуры, даже если конституции ещё не существовало.

Создание присяжной адвокатуры стало одним из важнейших результатов судебной реформы. Адвокатура не только обеспечивала защиту в суде, но и формировала новую профессиональную среду, основанную на правовой аргументации, независимости позиции и публичной речи. Судебные уставы 1864 г. предусматривали институт присяжных поверенных, объединённых при судебных палатах и действующих на началах профессиональной самостоятельности [2; 18, с. 183–245]. Эта форма юридической профессии стала одним из наиболее ярких проявлений правовой модернизации империи.

Адвокатура имела значение для конституционной культуры по нескольким причинам. Во‑первых, она утверждала идею защиты личности от обвинительной и административной власти. Во‑вторых, она развивала публичную юридическую аргументацию. В‑третьих, она создавала профессиональную корпорацию, способную отстаивать автономию права. В‑четвертых, многие адвокаты становились общественными деятелями, публицистами, участниками земского и либерального движения. В‑пятых, адвокатура формировала язык прав человека еще до появления полноценного конституционного каталога прав. Именно поэтому развитие адвокатуры следует рассматривать как один из мостов между судебной реформой и будущим конституционализмом. Конституция требует не только текста, но и профессиональной среды, способной работать с правами, процедурами и публичным контролем. Адвокатура такую среду создавала.

Институт присяжных заседателей имел особое значение для формирования гражданского сознания. Впервые значительная часть общества получила возможность участвовать в осуществлении одной из центральных функций государства - правосудия. Присяжные не были законодательным представительством, но их участие имело политико-правовое значение. Оно показывало, что государственная функция может осуществляться не только чиновниками, но и гражданами. Это разрушало монополию бюрократии на публичную власть.

Суд присяжных также формировал чувство ответственности общества за правосудие. Гражданин становился не пассивным подданным, а участником решения вопроса о виновности и невиновности. Это воспитывало способность к публичному суждению - ключевую предпосылку представительного правления. Кроме того, суд присяжных ограничивал обвинительную власть государства. Государство должно было убедить не только судью, но и представителей общества. В этом смысле присяжные были формой общественного контроля над уголовной репрессией. Конституционная культура начинается не только с парламентских дебатов, но и с привычки общества участвовать в публичном решении. Суд присяжных стал именно такой школой. Он не создавал политической конституции, но формировал гражданина, способного к публичной ответственности.

Судебная реформа была тесно связана с развитием печати и публичной дискуссии. Гласные судебные процессы становились предметом общественного внимания. Судебные речи адвокатов публиковались, обсуждались, входили в общественную культуру. Фигуры выдающихся юристов - А. Ф. Кони, Ф. Н. Плевако, В. Д. Спасович - становились символами новой правовой эпохи [5, с. 201–236; 6, с. 44–89]. Правовая публичность имела огромное значение для конституционного развития. Самодержавное государство традиционно стремилось к закрытости управления. Конституционализм, напротив, требует публичности: обсуждения законов, открытого суда, критики администрации, общественного контроля. Суд стал одним из первых пространств легальной публичности в Российской империи. В суде можно было спорить с представителем обвинения, критиковать доказательства, апеллировать к закону и совести присяжных. Это формировало навыки публичной критики власти в юридической форме. Именно поэтому судебная реформа объективно выходила за рамки судоустройства. Она создавала новый тип публичного языка - язык права, доказательства, процедуры, защиты, законности и ответственности. Без такого языка последующий конституционный поворот был бы невозможен.

Несмотря на огромное значение, Великие реформы не привели к созданию конституционного строя. Их ограниченность была обусловлена несколькими факторами. Первый фактор - сохранение самодержавия. Все реформы проводились сверху и не затрагивали юридической природы верховной власти. Император оставался источником законодательства, управления и высшей политической воли. Второй фактор - административный контроль. Земства и городские думы были выборными, но находились под надзором губернаторов и центральной администрации. Третий фактор -сословные пережитки. Судебная реформа провозглашала равенство перед судом, но крестьянские волостные суды сохраняли особый режим. Земское представительство также имело куриальный и имущественно-сословный характер. Четвертый фактор - отсутствие общегосударственного представительства. Земства и города действовали на местном уровне, но не имели органа, который выражал бы общественные интересы в масштабе всей империи. Пятый фактор - страх перед политизацией общества. Власть была готова допустить самоуправление в хозяйственной сфере и независимость суда в определённых пределах, но опасалась превращения этих институтов в политическую силу. Поэтому Великие реформы создали противоречивую ситуацию: общество получило новые правовые и институциональные формы, но не получило политического механизма общегосударственного участия. Это противоречие неизбежно вело к вопросу о дальнейшем шаге - представительстве при законодательной власти.

Проект М. Т. Лорис-Меликова 1881 г. был ответом на незавершённость реформаторского процесса. Он возник в условиях политического кризиса, роста революционного терроризма и осознания того, что одними репрессивными мерами стабилизировать империю невозможно. Лорис-Меликов предлагал привлечь представителей земств и крупных городов к обсуждению законопроектов в специальных комиссиях. Речь не шла о парламенте, законодательной власти народа или ответственности правительства перед представительством. Проект сохранял самодержавие и имел законосовещательный характер. Однако его смысл состоял в признании необходимости организованного участия общества в общегосударственном правотворчестве [1, с. 270–291; 13, с. 5–38].

Предложения Лорис-Меликова справедливо можно оценивать как первый осторожный шаг к конституции, но не как саму конституцию. Проект не создавал конституционного строя, но нарушал монополию бюрократии на подготовку законов. Особенно важно, что Лорис-Меликов опирался именно на институты, созданные Великими реформами: земства и городское самоуправление. Это доказывает внутреннюю связь между реформами 1860–1870-х гг. и конституционным вопросом 1881 г. Без земств и городских дум невозможно было бы предложить общественных представителей для участия в законодательной работе. Без публичного суда и адвокатуры не сформировалась бы правовая культура обсуждения. Без отмены крепостного права не возникла бы идея более широкого гражданского общества. Таким образом, проект Лорис-Меликова был не внезапным либеральным жестом, а институциональным итогом Великих реформ. Несмотря на распространённое название «конституция Лорис-Меликова», данный проект не был конституцией в формально-юридическом смысле. Во‑первых, он не ограничивал верховную власть императора основным законом. Во‑вторых, он не создавал парламента. В‑третьих, он не закреплял народный суверенитет. В‑четвертых, он не устанавливал ответственность министров перед представительством. В‑пятых, представители земств и городов должны были участвовать не в законодательной власти, а в законосовещательной подготовке отдельных проектов. В‑шестых, проект не содержал каталога прав и свобод.

Следовательно, его нельзя считать конституцией. Однако он был протоконституционным проектом, поскольку впервые после эпохи декабристов пытался институционально соединить правительство и общественное представительство на общегосударственном уровне. Именно в этом состояло его значение. Он не ломал самодержавие, но создавал канал легального общественного участия. Он не вводил парламент, но готовил почву для представительства. Он не создавал конституционный режим, но ставил вопрос о политическом завершении реформ.

Историческая судьба проекта Лорис-Меликова драматична. Александр II, по свидетельствам современников и документов, был готов вынести проект на обсуждение, но 1 марта 1881 г. был убит народовольцами. После вступления на престол Александра III политический курс изменился. Вместо осторожного привлечения общества к законосовещательной деятельности началась эпоха контрреформ, усиления административного контроля и охранительной идеологии [7, с. 611–638; 12, с. 157–184].

С историко-правовой точки зрения это означало срыв возможного эволюционного сценария российского конституционализма. Россия могла пойти путём постепенного расширения участия земских и городских представителей в законодательной работе, последующего преобразования Государственного совета, формирования общегосударственного представительства и мягкой конституционализации монархии. Разумеется, нельзя утверждать, что реализация проекта Лорис-Меликова гарантировала бы успешную конституционную монархию. Проект был слишком осторожным, социальная база реформ была ограниченной, бюрократия сопротивлялась политизации, а революционное движение уже радикализировалось. Однако отказ от проекта означал, что государство сознательно закрыло легальный путь политического участия.

Именно это имело долгосрочные последствия. Нереализованность умеренного конституционного поворота в 1881 г. способствовала накоплению политического кризиса, который позднее проявился в революции 1905 г. и вынужденном создании Государственной думы.

Великие реформы подготовили Россию к будущим конституциям не через прямое принятие основного закона, а через формирование необходимых предпосылок. Во‑первых, они создали социальную предпосылку: освобождение крестьян разрушило крепостническую основу старого порядка. Во‑вторых, они создали институциональную предпосылку: земства, городские думы, независимый суд, адвокатура и присяжные стали новыми центрами публичной жизни. В‑третьих, они создали правосознательную предпосылку: общество привыкало к суду, процедуре, защите, гласности, выборности и обсуждению публичных дел. В‑четвертых, они создали кадровую предпосылку: возникли новые профессиональные группы - юристы, адвокаты, земские деятели, городские гласные, публицисты, общественные эксперты. В‑пятых, они создали политико-логическую предпосылку: если общество участвует в местном управлении и правосудии, оно неизбежно ставит вопрос об участии в законодательстве. В‑шестых, они создали конституционный конфликт: правовая модернизация снизу и на среднем уровне вступила в противоречие с сохранением неограниченной верховной власти. Поэтому Великие реформы были не конституцией, но они объективно сделали конституционный вопрос неизбежным. Они создали институты, которые переросли рамки административной модернизации и начали требовать политического оформления.

В научной литературе можно выделить несколько подходов к оценке значения Великих реформ для российского конституционализма. Либерально-эволюционная школа рассматривает Великие реформы как начало мирной правовой трансформации России. Г. А. Джаншиев видел в судебной реформе и новых институтах проявление движения к правовому государству и гражданской свободе [3, с. 42–88]. В этой логике проект Лорис-Меликова воспринимается как естественный следующий шаг — переход от местных и судебных реформ к общегосударственному представительству.

Государственно-охранительная интерпретация подчёркивает, что реформы Александра II были направлены не на ограничение самодержавия, а на укрепление государства через модернизацию. С этой точки зрения реформы должны были обновить административный механизм, но не изменить политическую природу верховной власти [10, с. 119–143]. Социально-историческая школа акцентирует внимание на противоречивости реформ: они разрушили крепостничество, но сохранили помещичье землевладение, сословные пережитки, административный контроль и политическое бесправие [9, с. 391–402]. В этой логике проект Лорис-Меликова оценивается как ограниченный и запоздалый.

Юридико-конституционный подход рассматривает реформы как институциональную подготовку конституционного строя. С этой позиции важны не только социальные результаты реформ, но и созданные ими правовые формы: независимый суд, адвокатура, местное самоуправление, публичность и зачатки представительства [11, с. 233–249; 16, с. 101–138].

Критико-институциональный подход подчёркивает, что реформы создали институты, но не обеспечили их политической защиты. Суд, земства и городское самоуправление оставались уязвимыми перед административным давлением. Поэтому без конституции институциональная модернизация оказалась неполной и обратимой [12, с. 157–184].

Наиболее убедительной представляется синтетическая позиция: Великие реформы не были конституционными по форме, но были протоконституционными по исторической функции. Они создали ту правовую среду, в которой вопрос о конституции стал не идеологическим лозунгом, а институциональной необходимостью.

Таким образом, Великие реформы Александра II сыграли ключевую роль в подготовке российского конституционного поворота. Они не создали конституцию, не ограничили самодержавие и не ввели общегосударственное представительство. Однако они разрушили прежнюю монолитную модель полицейско-административного государства и сформировали новые институты публичной жизни. Отмена крепостного права создала социальную предпосылку гражданского состояния. Земская и городская реформы стали школой местного представительства. Судебная реформа 1864 г. сформировала новую правовую культуру, основанную на гласности, состязательности, независимости суда, адвокатской защите и участии присяжных. Адвокатура и публичный суд создали пространство юридической аргументации и защиты личности. Все эти институты объективно подводили Россию к вопросу о представительстве на общегосударственном уровне.

Первая русская революция вынудила самодержавие перейти от проектного конституционализма к действующим актам конституционного значения. Манифест 17 октября 1905 г. провозгласил основы гражданской свободы, расширение избирательного участия и принцип, согласно которому ни один закон не должен вступать в силу без одобрения Государственной думы [8]. Юридически это был переломный момент: законодательная власть перестала быть исключительно монаршим распоряжением. Манифест 17 октября имел декларативный характер, но его политико-правовое значение огромно. Он легализовал публичную политическую жизнь, открыл путь созданию партий, расширил пространство печати и собраний, а также поставил Государственную думу в центр нового законодательного механизма. Впервые в общеимперском масштабе была признана необходимость представительного учреждения как участника законотворчества. Основные государственные законы Российской империи 23 апреля 1906 г. стали юридическим оформлением нового порядка [9]. Они не назывались конституцией, но выполняли ряд функций основного закона: закрепляли устройство государства, статус императора, законодательную процедуру, права и обязанности российских подданных, положение Государственного совета и Государственной думы.

Поэтому в историко-правовом смысле Основные законы 1906 г. следует рассматривать как акт конституционного значения. Их содержание было противоречивым. С одной стороны, статья 4 сохраняла формулу верховной самодержавной власти императора [9]. С другой - статьи о законодательстве устанавливали участие Государственного совета и Государственной думы в принятии законов. Новый закон не мог последовать без их одобрения и утверждения императором [9]. Это создавало дуалистическую модель: монарх сохранял огромные полномочия, но законодательная процедура уже не была прежним абсолютным самодержавным механизмом.

Глава о правах и обязанностях российских подданных имела самостоятельное значение. В ней закреплялись гарантии от произвольного преследования, неприкосновенность жилища, свобода передвижения, право собственности, свобода собраний, слова, союзов и вероисповедания в пределах закона [9]. Эти права не были безусловными и часто ограничивались специальным законодательством и административной практикой. Но сама их фиксация в Основных законах означала конституционализацию статуса подданного. Главная слабость Основных законов 1906 г. заключалась в отсутствии ответственного правительства. Совет министров не становился парламентским кабинетом, ответственным перед Думой. Император сохранял контроль над исполнительной властью, внешней политикой, армией, назначениями и значительной частью законодательной инициативы. Поэтому Россия получила не парламентарную монархию, а ограниченное самодержавие с представительными элементами.

История российского конституционализма до 1917 г. развивалась не линейно, а через чередование проектов, частичных реформ, локальных конституционных режимов и политико-правовых кризисов. «Кондиции» 1730 г. впервые поставили вопрос о юридической условности монархической власти. «Наказ» Екатерины II ввел в официальный язык империи категории законности и просветительского правопорядка. Проект М. М. Сперанского 1809 г. предложил правительственную модель рациональной организации самодержавия через коренные законы и представительные учреждения. Конституционная хартия Царства Польского 1815 г. показала возможность территориального конституционализма внутри имперского пространства. Декабристские проекты П. И. Пестеля и Н. М. Муравьева предложили альтернативные модели будущего государства - республиканскую и конституционно-монархическую. Великие реформы Александра II создали институциональные предпосылки конституционного поворота, но не завершили его политически [8, с. 214–239].

На этом фоне Манифест 17 октября 1905 г. и Основные государственные законы 1906 г. стали качественно новым этапом: впервые конституционная форма была введена не как проект, не как правовой режим отдельной территории, не как программа тайного общества и не как законосовещательная инициатива, а как действующая общеимперская система публичной власти. Именно поэтому период 1905–1906 гг. имеет принципиальное значение для истории российского конституционализма. При этом речь не идёт о безусловном переходе России к полноценному конституционному государству. Российская модель 1906 г. была глубоко противоречивой. В ней сочетались гражданские свободы и исключительные положения, парламент и право роспуска Думы, законодательное участие народного представительства и исключительный почин императора по пересмотру Основных законов, формула законности и сохранение самодержавной власти.

Манифест 17 октября 1905 г., официально именовавшийся «Об усовершенствовании государственного порядка», был кратким, но политико-правовое значение его положений было огромным. Он содержал три ключевые группы обещаний.

Первая группа - дарование гражданских свобод. Манифест провозглашал «незыблемые основы гражданской свободы» на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов [1]. Это был принципиальный поворот: впервые на общеимперском уровне власть признала необходимость юридического оформления базовых свобод населения.

Вторая группа - расширение избирательного участия. Манифест предписывал привлечь к участию в Государственной думе те классы населения, которые ранее были лишены избирательных прав, насколько это было возможно в краткий срок до созыва Думы [1]. Тем самым общественное представительство переставало быть узко-сословным и законосовещательным.

Третья группа - изменение законодательного процесса. Самым сильным конституционным положением Манифеста была формула, согласно которой никакой закон не мог получить силу без одобрения Государственной думы [1]. Это означало отказ от прежнего принципа единоличной законодательной власти монарха.

По своей юридической природе Манифест не был конституцией. Он не содержал развёрнутой системы органов власти, не устанавливал процедуры законодательства, не закреплял подробно права и обязанности подданных, не определял статус правительства. Однако он был актом конституционного значения, поскольку провозгласил три основания будущей конституционной формы: свободы, представительство и законодательное участие Думы. Именно поэтому Манифест 17 октября можно рассматривать как политико-правовую декларацию перехода от неограниченного самодержавия к ограниченной монархической модели. Его значение состояло не в завершении конституционного строя, а в открытии нормативного пути к нему.

Манифест 17 октября нуждался в институциональном оформлении. Его обещания сами по себе не создавали устойчивого государственного механизма. Необходимо было определить, как именно будет устроена законодательная власть, каковы полномочия Государственной думы, как будет действовать Государственный совет, каковы права императора, министров и подданных. Эту функцию выполнили Основные государственные законы Российской империи в редакции 23 апреля 1906 г. Они были утверждены накануне открытия Первой Государственной думы. Данное обстоятельство имело не только техническое, но и политическое значение: власть стремилась заранее определить пределы компетенции Думы и не допустить превращения первого парламента в учредительное собрание [11, с. 165–182]. Основные законы 1906 г. стали нормативным каркасом новой государственно-правовой системы. В них были закреплены существо верховной власти, права и обязанности российских подданных, порядок издания законов, статус Государственного совета и Государственной думы, основы деятельности Совета министров, министров и главноуправляющих [2].

С формальной точки зрения эти законы продолжали традицию Основных законов Свода законов Российской империи, впервые кодифицированных в 1832 г. Однако редакция 1906 г. имела принципиально новое содержание. Она впервые включила в общеимперский основной акт нормы о законодательном представительстве и правах подданных в конституционном смысле. Поэтому Основные законы 1906 г. могут быть определены как октроированная имперская конституция особого типа. Они были дарованы сверху, не приняты учредительным собранием, не утверждены народным голосованием, но фактически выполняли функции основного закона: определяли устройство верховной власти, законодательный процесс, основные права и систему центральных органов.

Новизна 1905–1906 гг. особенно отчетливо проявляется при сопоставлении с предшествующими этапами российского конституционализма. «Кондиции» 1730 г. были попыткой аристократического ограничения монарха, но не создавали ни народного представительства, ни общеимперского основного закона. «Наказ» Екатерины II был актом просветительской законности, но сохранял самодержавие без политического ограничения. Проект Сперанского 1809 г. был развитым протоконституционным планом, но не получил реализации. Конституционная хартия Царства Польского 1815 г. была действующей конституцией, но территориальной, а не общеимперской. Декабристские проекты были конституционными по содержанию, но не действующими актами государства. Проект Лорис-Меликова 1881 г. был осторожным законосовещательным шагом, но не учреждал парламентаризма.

В отличие от всех этих форм, Манифест 17 октября и Основные законы 1906 г. распространились на всю империю как общегосударственный порядок. Они создали Государственную думу как выборный законодательный орган, реорганизовали Государственный совет в верхнюю палату законодательного типа, закрепили участие палат в законодательстве и включили в основной закон главу о правах и обязанностях подданных. Следовательно, 1906 г. стал моментом перехода от проектного и территориального конституционализма к общеимперской действующей конституционной форме. Это не означает, что Россия стала полноценным правовым государством. Но это означает, что конституционализм перестал быть только интеллектуальной возможностью. Он получил институциональную и нормативную форму.

Наиболее известным противоречием Основных законов 1906 г. было сохранение формулы самодержавной власти. В прежней редакции Основных законов власть императора именовалась самодержавной и неограниченной. В 1906 г. слово «неограниченная» было исключено, однако формула «верховная самодержавная власть» сохранилась [2]. Это изменение имело двойственный смысл. С одной стороны, удаление слова «неограниченная» отражало реальное изменение государственного строя: законодательство теперь требовало участия Государственного совета и Государственной думы. С другой стороны, сохранение слова «самодержавная» демонстрировало нежелание монархии признать себя обычной конституционной властью.

В результате возникла гибридная конструкция: император уже не мог издавать обычные законы без палат, но продолжал считаться носителем верховной самодержавной власти. Эта формула была юридически напряженной. Она позволяла консервативной интерпретации утверждать, что сущность самодержавия сохранена, а либеральной — что самодержавие фактически ограничено законодательным представительством. В этом состоял главный компромисс 1906 г. Государство не отказалось от самодержавной идеологии, но было вынуждено принять конституционные процедуры. Российская монархия стала не парламентской, а дуалистической: монарх и представительные учреждения сосуществовали как самостоятельные центры законодательного процесса, но правительство оставалось ответственным перед императором, а не перед Думой.

Самым важным институциональным изменением стало новое устройство законодательного процесса. Основные законы закрепили, что никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и получить силу без утверждения императора [2]. Эта формула означала появление сложного законодательного механизма. Закон больше не был только выражением монаршей воли. Он должен был пройти через обе палаты и получить высочайшее утверждение. Государственная дума и Государственный совет получили равные права в делах законодательства [2]. По сути, была создана триада законодательного процесса: Государственная дума — выборное представительное учреждение; Государственный совет — верхняя палата смешанного состава, включавшая назначаемых и выборных членов; император — верховный утверждающий субъект, обладавший правом санкции и значительными исключительными прерогативами. Эта модель существенно отличалась от парламентской монархии. Правительство не формировалось парламентским большинством, а министры отвечали перед императором. Император мог распустить Думу, созвать её, определить продолжительность сессии, обладал правом законодательной инициативы и санкции. При этом Дума получила реальное право блокировать законопроекты, что стало важнейшим ограничителем прежнего самодержавного законодательства.

Именно поэтому 1906 г. нельзя сводить к «фиктивной» конституции. Законодательное участие Думы было реальным. Но нельзя и считать эту систему полноценным парламентаризмом. Это была дуалистическая конституционная монархия с сильным монархом и ограниченным представительством.

Особое значение имела статья 87 Основных законов, позволявшая издавать временные меры законодательного характера во время прекращения занятий Государственной думы, если чрезвычайные обстоятельства вызывали необходимость в такой мере [2]. Эти меры не могли изменять Основные государственные законы, учреждения Государственного совета или Государственной думы, а также положения о выборах. Однако на практике статья 87 стала важным инструментом обхода парламентского обсуждения. С одной стороны, наличие такой нормы было типично для дуалистических монархий и объяснялось необходимостью непрерывности управления. Государство не могло полностью остановить законодательное реагирование в период парламентских каникул или кризиса. С другой стороны, в российских условиях статья 87 имела серьёзный антиконституционный потенциал. При слабости парламентских институтов, частом роспуске Думы и широкой власти правительства временные меры могли использоваться для ослабления законодательного представительства.

Это показывает внутреннюю хрупкость модели 1906 г. Конституционная форма была создана, но рядом с ней был предусмотрен механизм чрезвычайного законодательства, сохранявший за исполнительной властью возможность значительного маневра. Именно поэтому Основные законы 1906 г. следует анализировать не только по декларациям о законодательном участии палат, но и по исключениям, которые позволяли монархической власти сохранять контроль над политическим процессом.

Одним из ключевых нововведений Основных законов стала глава о правах и обязанностях российских подданных. В ней были закреплены гарантии личной свободы, неприкосновенности жилища, права собственности, свободы передвижения, выбора занятий, свободы слова, печати, собраний, союзов и вероисповедания [2]. Эти положения имели большое значение. Впервые права российских подданных были включены в основной государственный акт общеимперского характера. До этого права и свободы существовали фрагментарно, сословно, административно и часто зависели от усмотрения власти. В 1906 г. они получили конституционную форму. Однако данный каталог был ограниченным. Во‑первых, речь шла о правах подданных, а не граждан в современном смысле. Во‑вторых, осуществление многих свобод определялось специальными законами, что позволяло существенно ограничивать их. В‑третьих, в местностях, объявленных на военном или исключительном положении, действие прав могло быть сужено. В‑четвертых, политические права не были универсальными: избирательная система оставалась сословно-куриальной, неравной и цензовой. Тем не менее, нельзя отрицать принципиального значения этого каталога. Он сформировал общеимперский юридический язык субъективных публичных прав. Российский подданный впервые получил не только обязанности перед престолом и государством, но и нормативно закрепленные притязания на свободу, неприкосновенность и участие. Именно этот элемент позволяет говорить о конституционности Основных законов не только в институциональном, но и в правозащитном смысле.

Государственная дума стала центральным символом нового порядка. Она была выборным представительным учреждением, участвовавшим в законодательстве, обсуждении бюджета и запросах к министрам. Однако её полномочия были существенно ограничены. Во‑первых, Дума не формировала правительство. Совет министров и отдельные министры назначались императором и отвечали перед ним. Во‑вторых, Дума могла быть распущена императорским указом. Это право активно использовалось в 1906–1907 гг. В‑третьих, законодательная инициатива Думы была ограничена, особенно в отношении Основных законов, пересмотр которых мог быть начат только по инициативе императора [2]. В‑четвертых, Государственный совет выступал верхней палатой и мог блокировать инициативы Думы. В‑пятых, бюджетные права Думы имели существенные исключения: ряд расходов не подлежал её обсуждению или мог сохраняться по прежним сметам. Таким образом, Государственная дума была парламентом в институциональном смысле, но не парламентом в смысле парламентской ответственности правительства. Она могла обсуждать, принимать или отклонять законопроекты, выражать политическую позицию, задавать вопросы, но не могла заменить правительство или определить его состав.

Реформированный Государственный совет стал вторым законодательным учреждением. Он состоял из членов по назначению императора и членов по выборам. По Основным законам Государственный совет и Государственная дума пользовались равными правами в делах законодательства [2]. Формально это приближало Россию к двухпалатной модели. Однако политически Государственный совет был не только верхней палатой, но и механизмом сдерживания более оппозиционной Думы. Назначаемая часть Совета обеспечивала влияние монарха, а выборная часть формировалась на более консервативной основе. В этом проявилась еще одна особенность российской конституционной формы: представительство было институционализировано, но одновременно сбалансировано так, чтобы не допустить перехода законодательной власти к Думе. Верхняя палата выполняла функцию фильтра, стабилизатора и барьера против радикализации парламентаризма.

В научной литературе можно выделить несколько подходов к оценке Манифеста 17 октября и Основных законов 1906 г.

Либерально-конституционная школа. Представители либеральной юридической мысли начала XX в., включая В. М. Гессена, Ф. Ф. Кокошкина, Н. И. Лазаревского, Б. Э. Нольде, рассматривали события 1905–1906 гг. как переход России к конституционному государству, хотя и неполному, противоречивому и ограниченному [4; 5; 6]. Для этой школы ключевым было то, что закон больше не мог издаваться без участия народного представительства.

Консервативно-монархическая позиция. Консервативная традиция подчёркивала, что самодержавие не было уничтожено, а Государственная дума получила лишь ограниченное участие в законодательстве. С этой точки зрения Основные законы 1906 г. не создали подлинной конституции, а лишь модернизировали самодержавный строй, сохранив верховную власть императора [12, с. 67–91].

Советская историко-правовая школа. В советской историографии Манифест и Основные законы обычно оценивались как вынужденная уступка самодержавия революции и как попытка сохранить монархию путём ограниченных реформ [13, с. 211–230]. Акцент делался на классовой ограниченности Думы, цензовой избирательной системе, сохранении помещичье-бюрократического государства и репрессивного аппарата. Этот подход убедительно раскрывает социально-политическую ограниченность реформ, но часто склонен преуменьшать их конституционно-юридическое значение.

Современный институциональный подход. Современные исследователи нередко рассматривают 1905–1906 гг. как формирование дуалистической монархии и первого общеимперского парламентаризма [14, с. 304–329]. В этой интерпретации Основные законы признаются не фикцией, но и не демократической конституцией. Они оцениваются как гибридная система, где представительные институты сосуществовали с сильной монархической властью.

Сравнительно-правовая интерпретация. Сравнительно-правовой подход сопоставляет российскую модель 1906 г. с европейскими дуалистическими монархиями XIX в. — Пруссией, Австро-Венгрией, германскими государствами. В этой перспективе Россия не была уникальной аномалией: она прошла типичный путь октроированной конституции, но с более сильным самодержавным остатком и слабее развитой парламентской ответственностью [15, с. 118–146].

Вопрос о том, можно ли считать Основные государственные законы 1906 г. первой российской конституцией, остается дискуссионным. Формально документ не назывался конституцией. Он сохранял самодержавную терминологию, был октроирован монархом и не закреплял народный суверенитет. Поэтому в строгом демократическом смысле это не была конституция народного представительства. Однако с функциональной точки зрения Основные законы выполняли конституционную роль. Они определяли основы государственного строя, систему верховных органов, порядок законодательства, права и обязанности подданных, пределы компетенции палат и правительства. Именно это позволяет говорить о них как о первой общеимперской конституционной форме.

Корректнее всего, на наш взгляд, использовать следующую формулу: Основные государственные законы 1906 г. не были демократической конституцией, но были первой действующей общеимперской конституцией октроированного дуалистического типа. Эта формула позволяет избежать двух крайностей: отрицания конституционного значения Основных законов и их идеализации как полноценного правового государства.

Значение Манифеста 17 октября и Основных законов 1906 г. состоит в нескольких обстоятельствах. Во‑первых, они впервые ввели общеимперское народное представительство в законодательный процесс. Во‑вторых, они закрепили каталог гражданских свобод на уровне основного государственного акта. В‑третьих, они изменили юридическую природу закона: закон стал результатом сложной процедуры с участием палат и императора. В‑четвертых, они создали легальное пространство политической партийности, парламентской дискуссии и публичной критики власти. В‑пятых, они сформировали опыт российского парламентаризма, пусть ограниченного и конфликтного. В‑шестых, они выявили слабость дуалистической монархии без парламентской ответственности правительства. -седьмых, они подготовили дальнейшую дискуссию о конституции, которая продолжилась в 1917 г. уже в иной политической ситуации. Таким образом, 1905–1906 гг. стали не завершением, а началом действующего российского конституционализма. Его форма была ограниченной, но необратимо изменила язык и структуру публичной власти.

Манифест 17 октября 1905 г. и Основные государственные законы 1906 г. стали первой общеимперской конституционной формой в истории России. В отличие от ранних проектов, локальных хартий и нереализованных реформаторских программ, они создали действующий нормативный порядок, распространявшийся на всю Российскую империю. Манифест провозгласил гражданские свободы, расширение представительства и принцип невозможности закона без участия Государственной думы. Основные законы институционализировали этот поворот: закрепили права и обязанности подданных, Государственную думу, реформированный Государственный совет, порядок законодательства и основы деятельности центральных органов власти. Вместе с тем, российская конституционная форма 1906 г. была внутренне противоречивой. Она сохраняла верховную самодержавную власть императора, не устанавливала парламентской ответственности правительства, ограничивала компетенцию Думы, предусматривала чрезвычайное законодательство по статье 87 и оставляла за монархом ключевые прерогативы. Именно поэтому Основные законы 1906 г. следует понимать как дуалистическую октроированную конституцию, а не как демократический основной закон. Они стали компромиссом между революционным давлением общества и стремлением монархии сохранить верховный контроль.

Историческое значение этого компромисса огромно. Российская империя впервые признала, что закон не может быть только волей монарха, а публичная власть нуждается в представительстве, процедуре и юридически закреплённых правах. Но одновременно империя не решилась завершить переход к ответственному правительству и подлинному парламентаризму. Именно это противоречие стало одной из причин кризиса конституционного строя 1906–1917 гг.