Цифровой след в эпоху Big Data: территория дозволенного или зона правового произвола? Анализ через призму цифрового кодекса и УПК РК

Введение

Цифровая трансформация всех сфер общественной жизни не обошла стороной и уголовное судопроизводство. Сегодня более 95,6% оконченных уголовных дел в Казахстане расследуются в электронном формате в Едином реестре досудебных расследований (далее – ЕРДР) [1]. Однако техническое оснащение процесса существенно опережает его правовое оформление.

Актуальность исследования обусловлена тем, что стремительная цифровизация уголовного судопроизводства сопровождается появлением новых объектов доказывания, правовая природа которых до настоящего времени остается дискуссионной.

При этом отсутствие единых подходов к пониманию цифрового следа и процессуальному порядку его получения создает риски нарушения конституционных прав личности, признания доказательств недопустимыми и формирования неоднородной правоприменительной практики. В условиях дальнейшей цифровизации уголовного процесса научное осмысление данной проблематики приобретает не только теоретическое, но и прикладное значение.

Научная проблема заключается в необходимости определения юридической природы цифрового следа и установлении параметров допустимого вмешательства государства в цифровое пространство личности в рамках уголовно-процессуальной деятельности.

Используя термин «цифровой след» в контексте настоящего научного труда понимаем, что это любая информация о действиях, связях и местоположении субъекта, зафиксированная в цифровой форме (логи, метаданные, переписка, транзакции), которая в силу своей природы является цифровым отражением частной жизни личности.

В рамках уголовного процесса именно в «цифровое отражение» частной жизни человека осуществляется познание правоохранительным органом.

Вместе с тем «цифровой след» – это первичное явление (сырые данные), а при придании ему уголовно-процессуальной формы это уже доказательство в значении статьи 111 УПК РК, т.е. процессуальный результат его изъятия и закрепления в соответствии с правилами УПК.

Отсутствие надлежащей правовой регламентации в этой сфере объективно создает риск правовой неопределенности и неединообразного применения норм права, а также коллизии с требованиями статьи 21 Конституции РК [2].

Кроме того, в научной доктрине высказываются опасения относительно возникновения процессуальных споров, связанных с допустимостью доказательств, полученных в результате изъятия и исследования цифровых следов.

К примеру, дискуссионным остается вопрос о надлежащем процессуальном способе их закрепления. При отсутствии законодательно установленных критериев допустимости формирование единообразной следственной практики затруднено, что негативно сказывается на стабильности правоприменения.

Теория уголовного процесса пока не выработала единую классификацию цифровых следов (по степени доступа или возможности утраты), что оставляет практику без ориентиров. Представляется, что доктринальная задача заключается в переходе к строгой процессуальной модели «дозволено только то, что прямо названо в УПК».

Научная новизна исследования заключается в обосновании авторского подхода к пониманию цифрового следа как самостоятельного объекта уголовно-процессуального познания, разграничении цифрового следа и цифрового доказательства, а также в разработке критериев их процессуальной трансформации в допустимые доказательства.

Теоретическая значимость исследования состоит в развитии научных представлений о юридической природе цифрового следа, уточнении его места в системе доказательственного права и формировании концептуальных основ дальнейшего совершенствования уголовно-процессуальной доктрины в условиях цифровизации.

Практическая значимость исследования заключается в возможности использования сформулированных выводов при совершенствовании уголовно-процессуального законодательства Республики Казахстан, разработке ведомственных методических рекомендаций, а также в практической деятельности органов досудебного расследования при обнаружении, изъятии, фиксации и оценке цифровых следов.

Нормативно-правовой ландшафт: «цифровая» модель уголовного судопроизводства РК

Концептуальный анализ исследуемой проблемы с позиции казахстанского права показал, что Казахстан последовательно движется по пути цифровизации правосудия. В УПК поэтапно внедряются механизмы, создающие техническую основу для работы с цифровыми данными. Однако терминологическая и процессуальная определенность все еще остается предметом научной дискуссии.

В частности, важным шагом стало создание ЕРДР, который обеспечивает фиксацию юридически значимых действий и исключает возможность нерегламентированных изменений в учетных записях о движении уголовных дел. Кроме того, в законодательство введены нормы о получении электронных информационных ресурсов из Системы информационного обмена правоохранительных и специальных органов (далее – СИОПСО), с использованием ЭЦП. Однако базовая процессуальная конструкция, определяющая статус самого «цифрового следа» как доказательства, в УПК до сих пор должным образом не закреплена.

Применительно к системам ЕРДР и СИОПСО в уголовно-процессуальной доктрине рассматриваются вопросы алгоритмической опосредованности формирования доказательственной информации. При этом уполномоченное лицо получает не первичный цифровой след, а его аналитическую интерпретацию, сгенерированную программными средствами. В данной ситуации правоприменитель имеет дело с итоговым системным отчётом, в то время как исходные данные (логи, метаданные) остаются на уровне машинного представления. Это ставит перед наукой уголовного процесса вопрос о том, что именно должно наделяться доказательственным значением: исходный массив сведений либо производный электронный документ?

Если сформированный отчет систем или готовый документ признается в качестве доказательства, то он выступает в виде электронного документа (это прямо предусмотрено в соответствующих нормах УПК), однако процессуальный порядок верификации первичных электронных данных, на основании которых он создан, в электронном документе не регламентирован. Установление происхождения документа в таких условиях затруднено, поскольку правоприменителю представлен итог работы системы.

В этом контексте следует особо отметить принятие 9 января 2026 года Цифрового кодекса Республики Казахстан. Правовой акт впервые на законодательном уровне закрепляет возможность использования цифровых доказательств в судах, включая электронные документы, переписку, логи и смарт-контракты [3], что, однако, требует согласования с отраслевым процессуальным законодательством.

Поскольку речь идет о фундаментальных межотраслевых изменениях, важно, чтобы нормы Цифрового кодекса были приведены в строгое соответствие с процессуальными требованиями УПК. Фактически, Цифровой кодекс является законом материально-правового характера, а применительно к уголовному процессу – это закон общего действия, в то время как УПК в данном случае следует признать законом специального действия для цифрового законодательства при его применении в уголовном процессе.

Таким образом, мы имеем современную законодательную базу в виде Цифрового кодекса, но наш главный процессуальный инструмент (УПК) сохраняет подходы, не в полной мере отражающие специфику оборота цифровых данных. В статье 1 УПК прямо указано, что порядок уголовного судопроизводства определяется только Конституцией и УПК [4]. Это предполагает необходимость внесения соответствующих процессуальных механизмов непосредственно в УПК для обеспечения действия норм материального права в уголовном процессе.

Цифровым кодексом введено понятие «цифровых подтверждений». Кодекс регулирует общественные отношения, возникающие в цифровой среде при создании, обращении, хранении, передаче и использовании цифровых данных и цифровых объектов. Применительно к уголовному процессу «цифровое подтверждение» - это действие субъекта цифровой среды, выражающее согласие или иное волеизъявление, совершаемое после прохождения цифровой аутентификации с использованием средств цифровых технологий [3]. К ним относятся коды, пароли, одноразовые цифровые идентификаторы, пуш‑уведомления, биометрические подтверждения, цифровые записи в распределенных реестрах и иные средства.

В действующем законодательстве отсутствует важнейший в современном мире институт разделения между «физическим носителем» (жесткий диск) и «облачными данными».

УПК рассматривает изъятие как физический захват вещи. Однако «цифровой след» часто находится вне физического доступа следователя (на серверах провайдеров или в облаке), что делает текущие процедуры «изъятия» юридически некорректными для удаленного копирования. В развитом цифровом обществе правоохранительному органу приходится физически посещать место нахождения обладателя сервера, изымать физические носители. И это если имеются сведения о местонахождении. Однако, объекты, находящиеся в облачном хранилище, изъять в большинстве случаев нереально без кодов доступа.

В текущих условиях изъятие или выемка не может представлять собой только физическое получение предметов и документов, но и выступать в виде процессуального захвата полного контроля над сведениями, имеющими только виртуальное или облачное выражение.

Наряду с этим, цифровой след имеет двойственную, дуалистическую природу: с одной стороны, это информация о фактах, имеющих значение для уголовного дела, с другой – это продолжение частной жизни человека в цифровой среде.

В современной науке отсутствует единый подход к пониманию природы цифрового следа, что порождает терминологическую дискуссию. Е.Р. Россинская придерживается материалистического подхода, определяя цифровой след как «криминалистически значимую компьютерную информацию, отраженную в материальной среде в процессе возникновения, обработки, хранения и передачи» [5, с.197]. К.Н. Шакиров и М.С. Бисалиев смещают акцент на информационную составляющую, характеризуя его как «особую информацию в электронном виде в форме учетной записи, представляющей собой машинный код» [6].

С.В. Соловкин предлагает «расширить понятие, разделяя следы на активные (целенаправленные действия) и пассивные («цифровая тень», возникающая без прямой цели передачи данных), а также настаивает на включении в это понятие данных, извлекаемых киберфизическими системами» [7].

Дискуссия разворачивается вокруг вопроса: является ли цифровой след новым видом следов или подвидом традиционных? В.А. Мещеряков одним из первых выделил их в категорию «виртуальных следов», понимая под ними любое изменение состояния автоматизированной информационной системы [8, c. 269].

А.В. Кутузов выделяет две основные позиции в науке, согласно которым «цифровые следы являются: 1) разновидностью материальных, так как они зафиксированы на носителе; 2) самостоятельной категорией следов ввиду их специфической «электронной» природы и необходимости использования специальных программных методик для их анализа» [9, с.69].

Р.Ж. Беппаев отметил, что «качественное отличие цифрового следа от классического заключается в том, что он обладает свойством множественной локализации, что противоречит классической концепции единичного вещественного доказательства» [10].

Ученые предлагают различные критерии для систематизации следов, что критически важно для методики расследования. К.Н. Шакиров и М.С. Бисалиев предлагают «делить следы по уровню воздействия пользователя на систему: непосредственные (созданные напрямую – e‑mail, переписка) и опосредованные (инициированные системой логи, метаданные)» [6, с.91].

А.Ж. Жаналиева и другие ученые рассматривают цифровой след как «элемент «цифровой личности» наряду с цифровым профилем и образом, поскольку сбор этих данных часто не осознается человеком» [11, с.140].

Технологический прогресс ставит под сомнение классические процессуальные гарантии. Р.Ж. Беппаев указывает на конфликт между интересами правосудия и правом на цифровую неприкосновенность. Он отмечает проблему «черного ящика» при использовании ИИ для идентификации: выводы алгоритмов часто непроверяемы, что противоречит принципам уголовного процесса» [10, с.53].

С.К. Укин и Р.Г. Нурмагамбетов отмечают, что «нормы цифрового права являются комплексными, но административно-деликтные и уголовно-правовые нормы об ответственности не должны считаться частью самого цифрового права, что важно для разграничения предметов регулирования» [12, с.120].

Наряду с этим, А.А. Амангельдыкызы выступает с критикой поспешного внедрения норм о цифровых технологиях, полагая, что это преждевременно до точного определения теоретических аспектов [13].

На основании всего вышесказанного следует сделать вывод о том, что научная полемика демонстрирует переход от традиционного «вещного» восприятия доказательств к пониманию цифровой информации как динамического и трансграничного объекта, требующего новой «цифровой процессуальной формы».

Конституционный аспект: баланс между эффективностью расследования и цифровыми правами человека

Конституция гарантирует каждому право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту персональных данных от их незаконного сбора, обработки, хранения и использования, в том числе с применением цифровых технологий (ст. 21) [2].

Цифровой кодекс делает важный шаг вперед, вводя базовые цифровые права: право на забвение, доступ к информации, защиту персональных данных и неприкосновенность частной жизни.

Однако возникает вопрос: Как эти права соотносятся с полномочиями следователя по изъятию цифровых следов?

По своей природе цифровой след – это не просто «документ» в свете статьи 120 УПК, а информационный объект, доступ к которому носит длящийся характер. Например, изъятие смартфона – это не разовый акт, а длящееся вмешательство в личное пространство субъекта. Как правило, следственные суды при санкционировании разрешают изъятие (выемку) из гаджетов информации, имеющей значение для дела. Но вместе с этим следственный орган получает фактическую возможность исследования всего массива содержащейся информации, чтобы найти то, что имеет значение для конкретного уголовного дела. При этом возникает вопрос о допустимости регистрации новых уголовных дел по иным составам, обнаруженным в ходе такого неограниченного исследования цифрового массива.

С точки зрения уголовно-процессуальной теории, следует разграничивать цифровую информацию, относящуюся к предмету доказывания по расследуемому деянию, и иные данные, составляющие частную жизнь лица.

Задача, которую необходимо ставить в условиях Big Data, в условиях огромных массивов данных – это вычленение цифровой информации и цифровых следов, относящихся к обстоятельствам, подлежащим доказыванию. Другие сведения и цифровые следы, не связанные с этим уголовным правонарушением, должны оставаться под гарантированной Конституцией охраной закона и государства. Однако на практике фиксируются случаи, когда в ходе исследования цифрового устройства выявляются признаки иных преступлений, что создает коллизию между задачами уголовного преследования и защитой неприкосновенности частной жизни.

Это объясняет, почему стандартных норм УПК об обыске и выемке уже недостаточно для цифровой среды.

До законодательного урегулирования меры дозволенного во многом определяются не правовыми нормами, а техническими возможностями органов уголовного преследования и усмотрением правоприменителя.

В декабре 2025 года Конституционный Суд принял Нормативное постановление № 76-НП, которым рассмотрены на соответствие Конституции ряд статей УПК РК [14]. Это знаковое событие, и его правовые позиции должны лечь в основу любой научной дискуссии о пределах дозволенного при работе с цифровыми следами.

Так, указанным постановлением на примере наложения ареста на имущество подтвержден основополагающий принцип вмешательства в частную жизнь. Меры процессуального принуждения применяются к фигурантам уголовного дела. Этим подчеркивается, что уголовный процесс в своей орбите должен наблюдать только фигурантов (подозреваемых, обвиняемых). В науке обоснованно отмечается, что цифровые следы лиц, не являющихся участниками уголовного процесса, должны пользоваться повышенными гарантиями неприкосновенности.

В науке обосновывается позиция, что цифровой след – это «продолжение частной жизни», цифровой аналог личности. Современный человек оставляет в сети больше информации о своих мыслях, перемещениях и связях, чем хранит в памяти или мог бы хранить в бумажном дневнике. Это объясняет, почему доступ следователя к смартфону – это не просто осмотр «вещдока», а действие, требующее повышенного уровня правовой защиты.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о статусе цифровых следов по делам, прекращенным по нереабилитирующим основаниям. В условиях электронного формата данные досудебного расследования сохраняются в базах (ЕРДР) независимо от исхода дела. В отличие от института погашения судимости, который аннулирует уголовно-правовые последствия обвинительного приговора, факт привлечения к уголовной ответственности по прекращенным делам может сохраняться в цифровой среде бессрочно, потенциально создавая эффект стигматизации и учитываясь в рамках уголовно-правовых последствий при совершении новых деяний.

Таким образом, цифровой след – объект, требующий специального конституционного режима защиты, это не просто «документ», а часть личной тайны.

Меры дозволенного: проблемы правовой определенности

Отсутствие в УПК легального определения цифровых доказательств и четкой процедуры их изъятия порождает серьезные правовые риски. Какие действия следователя в отношении цифровых следов являются дозволенными?

Безусловно, позитивной является практика, в этой связи Генеральная прокуратура разрабатывает новый механизм изъятия, хранения и реализации цифровых активов (включая криптовалюту), которые по правовому статусу относятся к имуществу. Например, в 2024 году в сфере незаконного оборота цифровых активов состоялось 6 приговоров, арестовано имущество стоимостью 1,2 млрд тенге [15]. Это позитивная практика, но она требует законодательного закрепления.

С точки зрения теории, существует риск, что без законодательной фиксации «мер дозволенного» при доступе к приватным ключам или кошелькам, защита может ставить под сомнение процедуру изъятия, ссылаясь на отсутствие надлежащей правовой основы.

Кроме того, согласно ст. 213 УПК введен институт дистанционного допроса участников уголовного процесса [4]. Однако видеоматериалы, полученные в ходе негласных следственных действий, в действующем УПК регламентируются лишь как приложение к протоколам следственных действий, что по справедливому замечанию казахстанских процессуалистов недостаточно для полноценного использования таких материалов в доказывании. Это существенная проблема правовой теории Казахстана. Первичный цифровой след (видеозапись) юридически зависим от описания этой записи следователем в протоколе. Это создает теоретическую возможность неполного отражения в процессуальном документе сведений, зафиксированных техническими средствами.

Статья 16-2 Закона РК «О государственной правовой статистике и специальных учетах» устанавливает, что получение электронных информационных ресурсов из системы информационного обмена возможно только при положительном результате проверки наличия материалов в производстве пользователя [16]. Это важный, но лишь технический фильтр, не решающий вопрос о судебном контроле за доступом к закрытой информации. Система проверяет только наличие дела в производстве, но не законность интереса следователя к конкретному объему данных. Таким образом, следует констатировать наличие механизма, при котором доступ к информационным ресурсам происходит без судебной санкции.

Из‑за отсутствия специальной нормы «цифрового следа», следователи вынуждены использовать статью 120 УПК («Документы»), распространяя ее на широкий круг объектов: от переписки в мессенджерах до смарт-контрактов. Это и есть корень правовой неопределенности.

В контексте «процессуальных гарантий» допустимости доказательств следует отметить, что изъятие цифрового актива (имущества) требует одних процедур, а изъятие наряду и неизбежно с этим цифровых следов – совершенно иных, более жестких. Существует пробел в понимании того, что изъятие цифрового актива всегда связано с цифровым следом, который явно ведет к раскрытию личной тайны.

Таким образом, до тех пор, пока видеозапись или лог остаются «приложением» к процессуальному документу, правовой режим их использования определяется не столько законом, сколько дискрецией следователя.

Международный контекст: обязательства Казахстана

Казахстан с 2017 года взаимодействует с Советом Европы в рамках Octopus Project по оценке правовой базы в сфере киберпреступности и электронных доказательств. В ноябре 2022 года подана заявка на присоединение к Будапештской конвенции, а 19 апреля 2023 года Казахстан получил приглашение присоединиться к Конвенции и стал наблюдателем в Комитете T‑CY [17].

Речь идет о Конвенции Совета Европы о преступности в сфере компьютерной информации (или Конвенция о киберпреступности), которая открыта для подписания в Будапеште 23 ноября 2001 года. Общее число участников уже более 65 стран. Конвенция открыта для присоединения любым государствам, даже тем, которые не входят в Совет Европы, если они готовы внедрить её стандарты в своё законодательство.

Казахстан является наблюдателем в Комитете конвенции по киберпреступности (T‑CY) и завершает процесс нормативной имплементации (внесение правок в УПК и УК), чтобы полноценно ратифицировать документ.

Это показывает системность и осознанность выбора государства. Казахстан уже прошел этап оценки и признан готовым к вступлению в международный договор «цифровой сферы».

Конвенция направлена на создание единого «цифрового правового поля» и работает в трех плоскостях:

1. Материальное право: требует от стран криминализировать определенные деяния (хакерство, перехват данных, вмешательство в работу систем, детская порнография в сети, нарушение авторских прав).

2. Процессуальное право: обязует страны внедрить в УПК механизмы для сбора электронных доказательств. Это как раз те «меры дозволенного», о которых мы говорим (оперативное сохранение данных, обыск компьютерных систем, перехват контента в реальном времени).

3. Международное сотрудничество: создает сеть «24/7» для мгновенного обмена информацией между правоохранительными органами разных стран при расследовании киберпреступлений.

Нормативная имплементация положений Будапештской конвенции и её Второго дополнительного протокола значительно скорректирует правовое регулирование сбора цифровых доказательств, включая прямые запросы провайдерам услуг. Эти изменения должны найти свое отражение в УПК РК, однако важно, чтобы они не вступали в противоречие с конституционными гарантиями прав человека. Это новый для правового поля РК механизм, предусмотренный Вторым дополнительным протоколом. В нынешнем правовом поле РК запрос данных у иностранного провайдера (например, Meta или Google) часто наталкивается на отсутствие четкого регламента в УПК. Конвенция должна стать толчком к созданию и внедрению этого механизма. Конвенция направлена на упрощение доступа к данным для спецслужб и следствия (трансграничный доступ). При этом, упрощение процедур не должно привести к снижению уровня судебного контроля, установленной ст. 21 Конституции РК, что в свою очередь возможно только при создании национального механизма в соответствии с принципами Будапештской конвенции.

При запросе цифровых следов из‑за рубежа важно соблюдать принцип обоюдной наказуемости. Это защитит граждан Казахстана от запросов по деяниям, которые не признаются преступными в международном уголовном праве. Например, в ряде стран оборот криптовалюты (цифровых активов) не считается преступлением, а в ряде других и вовсе используется как полноценный платежный инструмент, некоторые страны пошли по пути двойного валютирования с использованием национальной денежной единицы и некоторых криптовалют в обычной бытовой жизни граждан.

Кроме того, Будапештская конвенция вводит механизм срочного сохранения данных до получения основной судебной санкции. Это аналогично институту ограничений по распоряжению имуществом подозреваемых лиц, налагаемых следователем на определенный срок и до получения санкции суда, предусмотренный УПК. Но в действующем процессуальном законе вообще никак не отражено ограничение на удаление или изменение данных. В этой связи возникает теоретический вопрос о пределах допустимой продолжительности такой «заморозки» данных и объеме доступа к метаданным в условиях неотложности, что требует установления четких законодательных границ.

Международный контекст диктует нам необходимость гармонизации, т.е. вступление в Будапештскую конвенцию неизбежно. Однако задача юридической науки – проследить, чтобы трансграничный доступ к данным провайдеров не создавал механизмов для снижения уровня конституционных гарантий. Мы должны имплементировать не только полномочия для следствия, но и международные стандарты защиты частной жизни.

Практические правовые риски и пути их преодоления

Проведенный анализ казахстанской правоприменительной практики позволяет выделить следующие риски:

1. Недостаточный уровень судебного контроля. Большинство действий по изъятию данных, составляющих охраняемую законом тайну (логов, переписки, метаданных) производятся без судебного решения. Это создает риск несоразмерного ограничения права на неприкосновенность частной жизни;

2. Неравенство сторон. Следователь имеет доступ к ЕРДР, СИОПСО и другим информационным системам. Защита таким доступом не обладает, что актуализирует вопрос о соблюдении принципа состязательности в части собирания и исследования цифровых данных;

3. Проблема «производных» следов. Легитимно изъяв компьютер, следователь автоматически получает доступ ко всем logs, кэшу и метаданным. Требуется ли на это отдельное разрешение? Ответа в УПК нет.

Для преодоления этих рисков в рамках уголовно-процессуальной науки предлагается:

- законодательно определить понятие «цифровых данных» в контексте их доказательственного значения в УПК;

- ввести дифференцированный судебный контроль, т.е. общедоступные следы – без санкции суда, закрытая информация – только по решению суда;

- урегулировать процедуру изъятия зашифрованной информации и криптоактивов;

- расширить процессуальные права защиты в части доступа к цифровым доказательствам.

Кроме того, анализ показал, что эффективность любой процессуальной нормы, регламентирующей работу с доказательствами, напрямую зависит от уровня профессиональной подготовки правоприменителя. В сфере цифровых следов этот тезис приобретает критическую остроту. Почему?

Сегодня казахстанская уголовно-процессуальная наука только подходит к формированию единой доктрины цифровых доказательств. Отсутствуют:

- методологически обоснованная классификация цифровых следов (по степени доступа, по месту хранения, по возможности утраты);

- чёткие критерии разграничения между «изъятием» и «копированием» цифровой информации;

- научно обоснованные рекомендации по ограничению конституционных прав при работе со следами.

Отсутствие верифицированных решений повышает значимость судебного контроля и ведомственных актов, но также и создает риск ошибок при признании доказательств допустимыми.

В связи с чем актуализируется потребность в интенсификации научных исследований, в частности, в формате межведомственных рабочих групп, для разработки Концепции цифровой доказательственной деятельности.

Наряду с этим, в системе повышения квалификации правоохранительных органов сегодня доминирует технический уклон – научить следователя пользоваться программно-техническими средствами изъятия цифровых следов. Однако правовой аспект остаётся на периферии.

Без качественной научной базы и системной образовательно-кадровой подготовки надлежащая правовая регламентация порядка работы с цифровыми следами не сможет быть реализована в полном объеме. В свою очередь, это создает потенциальную угрозу признания полученных доказательств недопустимыми.

Инвестиции в науку и образование в этой сфере – это инвестиции в легитимность всего уголовного процесса цифровой эпохи.

Уголовно-процессуальное дозволение в цифровой сфере сегодня представляет собой фрагментарную реальность. Технические возможности правоприменения опережают нормативную регламентацию, а суды вынуждены оценивать допустимость действий следователей исходя из общих норм, не учитывающих цифровую специфику.

Принятие Цифрового кодекса и предстоящее присоединение к Будапештской конвенции – это существенный фактор для выстраивания сбалансированной, конституционно обоснованной модели работы с цифровыми следами.

Концептуальная задача казахстанской правовой науки – способствовать переходу от модели «восполнения пробелов посредством аналогии» к модели «дозволено только то, что прямо названо в УПК с учётом цифровой специфики», но без излишней бюрократизации уголовного процесса.

Вопрос для научной дискуссии: если Цифровой кодекс вводит «право на забвение» – право требовать удаления цифровых следов, то как этот принцип должен применяться в уголовном судопроизводстве? Каковы правовые основания, позволяющие следственному органу не исполнять такое требование в условиях действия принципа публичности уголовного процесса?

Без развития системы юридического образования и повышения квалификации следователей все законодательные новеллы о цифровых доказательствах рискуют остаться нереализованными в правоприменительной практике.

Заключение

Цифровая эпоха изменила не только способы совершения преступлений, но и само понимание того, что сегодня представляет собой человек для государства. Если прежде уголовный процесс обращался преимущественно к материальным следам события преступления, то теперь его объектом становится цифровое отражение личности – совокупность сведений о ее действиях, связях, привычках, передвижениях и образе жизни.

Именно поэтому вопрос о цифровом следе уже не сводится к технической проблеме получения электронных данных. В действительности речь идет о поиске новой границы между публичным интересом государства в осуществлении уголовного преследования и естественным правом человека сохранять пространство своей частной жизни даже в условиях тотальной цифровизации.

Право исторически всегда следовало за развитием технологий, однако никогда прежде этот разрыв не был столь значительным. Сегодня технические возможности государства способны проникнуть значительно глубже в сферу личной свободы, чем это предусмотрено существующими процессуальными гарантиями. Следовательно, именно право должно определять пределы допустимого вмешательства, а не уровень технологического развития. В противном случае уголовный процесс рискует превратиться из механизма защиты прав человека в инструмент, возможности которого будут определяться исключительно развитием цифровых технологий.

Представляется, что дальнейшая эволюция уголовно-процессуального законодательства должна строиться не вокруг расширения полномочий органов уголовного преследования, а вокруг формирования новой философии цифрового доказывания, где каждый цифровой след рассматривается одновременно как потенциальный источник доказательственной информации и как элемент цифровой автономии личности, требующий конституционной защиты. В конечном счете уровень развития правового государства определяется не тем, насколько эффективно оно научилось извлекать цифровые данные, а тем, насколько убедительно оно способно доказать обществу законность, необходимость и соразмерность каждого такого вмешательства. Именно в этом, по нашему убеждению, заключается главный вызов уголовного процесса XXI века.