К вопросу предоставления услуг переводчика для лиц, находящихся в местах принудительного содержания

Ограничение физической свободы не прекращает действие конституционных прав и не освобождает государство от обязанности создавать реальные условия для их осуществления. Напротив, помещение человека в учреждение, которое он не вправе покинуть по собственной воле, усиливает позитивные обязанности публичной власти: содержащийся там человек не может самостоятельно выбрать способ получения информации, обратиться к любому специалисту либо компенсировать недостатки институциональной коммуникации за счет внешних ресурсов. Если лицо не понимает язык распоряжений администрации, медицинских рекомендаций, дисциплинарного обвинения или порядка подачи жалобы, формально признанное право утрачивает практическое содержание. Поэтому услуги переводчика в местах принудительного содержания следует рассматривать не как факультативное бытовое удобство и не только как атрибут уголовного судопроизводства, а как обеспечительный механизм законности, личной безопасности и равного доступа к защите.

В отечественной литературе данная проблематика традиционно исследовалась применительно к исполнению лишения свободы. С. Н. Овчинников определяет институт пенитенциарного перевода через предоставление услуг переводчика осужденным и связывает его развитие с многонациональным составом контингента, необходимостью доступа к закону и суду, а также поиском организационно приемлемых форм языкового посредничества [1, с. 181 183]. Этот подход образует содержательную основу для более широкого вывода: правовое значение перевода определяется не названием учреждения, а тем, способен ли человек понять юридически значимую информацию и выразить свою волю в ситуации, когда все каналы общения контролируются государством.

Федеральный закон от 10 июня 2008 г. № 76 ФЗ относит к местам принудительного содержания не только учреждения уголовно исполнительной системы. В круг соответствующих объектов входят места административного задержания и административного ареста, изоляторы временного содержания, следственные изоляторы, исправительные учреждения и исправительные центры, дисциплинарные воинские части и гауптвахты, центры временного содержания несовершеннолетних правонарушителей, специальные учебно воспитательные учреждения закрытого типа, специальные учреждения МВД России для иностранцев, подлежащих выдворению, депортации или реадмиссии, а также ряд судебно психиатрических и психиатрических медицинских организаций [2]. Следовательно, использование в научном обороте только категории «пенитенциарный перевод» неизбежно сужает объект исследования. Она сохраняет значение для исполнения уголовных наказаний, но не охватывает все формы изоляции, при которых возникает сопоставимая зависимость человека от администрации.

Конституционное основание языковой доступности образуют положения о равенстве и недопустимости дискриминации, достоинстве личности, праве пользоваться родным языком и свободно выбирать язык общения, государственной и судебной защите, а также квалифицированной юридической помощи [3]. Из этих норм не следует обязанность государства переводить любое сообщение по выбору лица. Однако в совокупности они требуют предоставить языковую помощь тогда, когда без нее невозможно осознанно реализовать право, исполнить обязанность либо защититься от неблагоприятного решения. Применительно к принудительному содержанию критерий необходимости должен оцениваться с учетом фактического неравенства сторон: администрация располагает властными полномочиями, документами, персоналом и технической инфраструктурой, тогда как содержащийся человек ограничен в передвижении, выборе контактов и доступе к информации.

Российское законодательство наиболее полно регулирует процессуальную функцию перевода. Статья 18 УПК РФ предоставляет участникам уголовного судопроизводства, не владеющим или недостаточно владеющим языком производства, право делать заявления, давать объяснения и показания, заявлять ходатайства, приносить жалобы и бесплатно пользоваться помощью переводчика; процессуальные документы, подлежащие обязательному вручению, должны быть переведены на язык, которым соответствующее лицо владеет. Статья 59 УПК РФ определяет переводчика как лицо, привлекаемое в установленных законом случаях и свободно владеющее языком, знание которого необходимо для перевода, закрепляет его права, обязанности и ответственность [4]. Сходные гарантии предусмотрены КоАП РФ для производства по делам об административных правонарушениях [5]. Их назначение состоит в обеспечении полноценного участия в юридической процедуре, а не в обслуживании повседневной коммуникации после помещения в учреждение.

Разрыв между процессуальной и режимной стадиями особенно заметен после вынесения решения. Лицо могло пользоваться бесплатным переводчиком при рассмотрении уголовного дела или дела об административном правонарушении, но после прибытия в учреждение сталкивается с иным массивом юридически значимой информации: правилами внутреннего распорядка, требованиями персонала, порядком медицинского обращения, основаниями применения мер взыскания и безопасности, процедурой переписки, свиданий, телефонных переговоров и обжалования. Эта информация не менее важна для фактического осуществления прав, однако ее языковая доступность регулируется менее последовательно. А. А. Камардина обоснованно связывает участие переводчика на стадии исполнения приговора с необходимостью сохранить реальность процессуальных гарантий при разрешении вопросов, непосредственно влияющих на положение осужденного [6, с. 84 87].

В уголовно исполнительном законодательстве основное значение имеет часть 5 статьи 12 УИК РФ. Осужденным - иностранным гражданам и лицам без гражданства предоставлено право давать объяснения, вести переписку, обращаться с предложениями, заявлениями и жалобами на родном языке или на любом другом языке, которым они владеют, а в необходимых случаях пользоваться услугами переводчика. Ответы должны даваться на языке обращения; при отсутствии такой возможности перевод обеспечивает учреждение или орган, исполняющий наказание [7]. Норма принципиально важна, поскольку прямо возлагает на публичный субъект обязанность организовать перевод ответа. Вместе с тем формула «в необходимых случаях» не раскрывает ни материальные критерии необходимости, ни процедуру принятия решения, ни источник финансирования устного перевода, ни требования к квалификации и независимости специалиста.

Ю. А. Кашуба и Т. С. Хван относят к необходимым случаи, в которых без переводчика невозможно реализовать и защитить права осужденного, понять сведения о порядке и условиях отбывания наказания, участвовать в дисциплинарной процедуре либо в судебном разрешении вопросов дальнейшего отбывания наказания [8, с. 61 63]. Предлагаемые критерии позволяют преодолеть узкое толкование, при котором необходимость связывается исключительно с полным незнанием русского языка. Для юридически значимой коммуникации недостаточно способности поддержать простой бытовой разговор. Требуется функциональная языковая компетентность: понимание специальной терминологии, последствий согласия или отказа, содержания предъявляемой претензии и порядка защиты. Поэтому продолжительность проживания в России, наличие работы или умение отвечать на стандартные вопросы сами по себе не доказывают, что человек способен без помощи переводчика участвовать в медицинской, дисциплинарной или судебной процедуре.

Федеральный закон от 15 июля 1995 г. № 103 ФЗ закрепляет права содержащихся под стражей подозреваемых и обвиняемых на получение информации, защиту, обращения и медицинскую помощь, однако не формирует самостоятельного общего порядка предоставления переводчика для режимных отношений внутри следственного изолятора или изолятора временного содержания [9]. Ведомственные правила предусматривают отдельные случаи перевода, в том числе для контроля разговоров на свидании, если сотрудник не владеет используемым языком. Тем самым перевод выполняет две различные функции: обеспечивает содержащемуся лицу доступ к правам и одновременно позволяет администрации осуществлять законный контроль. Эти функции не должны подменять друг друга. Переводчик, приглашенный для конфиденциального общения с защитником или врачом, не может рассматриваться как техническое средство режимного наблюдения; напротив, перевод коммуникации, подлежащей контролю по закону, должен быть организован так, чтобы само использование иностранного языка не становилось основанием для фактического запрета общения.

Аналогичная несогласованность обнаруживается при административном аресте. КоАП РФ гарантирует переводчика в производстве по делу, тогда как Федеральный закон от 26 апреля 2013 г. № 67 ФЗ, регулирующий уже порядок отбывания административного ареста, содержит права на информирование, юридическую помощь, переписку и направление жалоб, но не устанавливает сопоставимого механизма языкового сопровождения после помещения в место содержания [10]. Возникает нормативный парадокс: государство признает, что без переводчика лицо не способно полноценно участвовать в принятии решения об аресте, но не устанавливает общей процедуры перевода информации, определяющей условия исполнения этого решения.

Более определенный порядок действует в специальных учреждениях МВД России для иностранных граждан. Статья 35.1 Федерального закона от 25 июля 2002 г. № 115 ФЗ и Правила, утвержденные постановлением Правительства РФ от 30 декабря 2013 г. № 1306, предусматривают ознакомление поступившего лица с правилами содержания и распорядком дня и обеспечение услугами переводчика при необходимости [11; 12]. Специфика адресатов объясняет прямое упоминание языковой помощи, однако и здесь требуется нормативное раскрытие порядка установления необходимости. Кроме того, языковая гарантия не должна зависеть исключительно от иностранного гражданства: гражданин России, не владеющий русским языком в достаточной степени, глухой человек либо лицо с существенным нарушением речи может испытывать не меньшие трудности.

В психиатрическом стационаре языковой барьер приобретает медицинско правовое значение. Требование доводить до пациента сведения о его правах и правилах пребывания в понятной форме необходимо соотносить с получением информированного добровольного согласия, сообщением о характере лечения, фиксацией жалоб на боль или побочные эффекты, применением мер физического стеснения и судебным контролем недобровольной госпитализации. Ошибка перевода в этом контексте способна повлечь не только ограничение процессуальных прав, но и непосредственный вред здоровью. Поэтому медицинская беседа, связанная с диагностикой, назначением лечения и согласием, должна относиться к безусловным случаям профессионального перевода, а использование другого пациента или случайного сотрудника допустимо лишь для устранения немедленной угрозы до подключения квалифицированного специалиста.

Отдельного внимания требует коммуникация с глухими, слабослышащими и лицами с речевыми либо интеллектуальными нарушениями. Федеральный закон от 24 ноября 1995 г. № 181 ФЗ признает русский жестовый язык языком общения при наличии нарушений слуха и речи [13]. В местах принудительного содержания обязанность обеспечить доступность не может быть исполнена посредством выдачи письменного текста каждому глухому лицу: уровень владения письменным русским языком и потребность в жестовом переводе индивидуальны. Кроме того, часть адресатов нуждается в тифлосурдопереводе, дактильной речи, пиктограммах, облегченных текстах или средствах альтернативной и дополнительной коммуникации. Поэтому корректнее говорить не только о переводчике, но и о системе языковой и коммуникационной доступности.

Международные стандарты подтверждают функциональный характер соответствующей гарантии. Международный пакт о гражданских и политических правах требует сообщать причины ареста на понятном языке и предоставляет обвиняемому право на бесплатную помощь переводчика. Свод принципов защиты всех лиц, подвергаемых задержанию или заключению, связывает языковую помощь с своевременным получением юридически значимой информации. Минимальные стандартные правила ООН в отношении обращения с заключенными (Правила Нельсона Манделы) идут дальше сугубо судебного перевода: информация при поступлении должна предоставляться на наиболее распространенных языках с помощью переводчика, если заключенный их не понимает; квалифицированный переводчик предоставляется в дисциплинарном разбирательстве и при общении с юридическим советником; персонал должен владеть языком большинства заключенных либо иметь возможность привлечь компетентного переводчика [14]. Европейские пенитенциарные правила также исходят из необходимости сообщать информацию при приеме на понятном языке и бесплатно обеспечивать перевод в дисциплинарной процедуре [15]. Рекомендация Комитета министров Совета Европы CM/Rec(2012)12 дополняет эти требования указанием на доступ иностранных заключенных к устному и письменному переводу и на необходимость конфиденциального языкового посредничества в медицинской коммуникации [16].

Из международных актов не вытекает обязанность профессионально переводить каждое бытовое высказывание. В то же время они позволяют выделить ядро ситуаций, в которых отсутствие перевода несовместимо с эффективным осуществлением прав. К ним относятся разъяснение оснований и режима содержания; доведение прав и обязанностей; дисциплинарное обвинение и рассмотрение; медицинская диагностика, согласие и неотложная помощь; конфиденциальное общение с защитником; составление и рассмотрение жалоб; участие в судебном либо административном производстве; разъяснение решений о переводе, освобождении, выдворении или продлении содержания; сообщение об угрозе насилия, пытках, жестоком обращении и иных обстоятельствах, затрагивающих безопасность. Для каждого такого случая должна действовать презумпция бесплатного профессионального перевода за счет публичных средств.

Сравнительные исследования показывают, что нормативное признание языковых прав еще не гарантирует устойчивого сервиса. А. Мартинес Гомес, исследовавшая пенитенциарные системы с существенной долей заключенных иностранного происхождения, выявила широкое использование специальных памяток, сотрудников, владеющих иностранными языками, и других заключенных в качестве естественных посредников при ограниченной доступности профессионалов [17, p. 233 259]. В последующем исследовании языковой политики сорока пенитенциарных систем она предложила оценивать их по полноте охватываемых ситуаций и по набору используемых инструментов; наиболее комплексные системы сочетают правовые предписания, организационные протоколы, письменные переводы и доступ к профессиональному устному переводу [18, p. 151 172]. Эти данные подтверждают, что единичная декларация права на переводчика без процедуры выявления потребности, заказа услуги и контроля качества остается недостаточной.

Сопоставление европейского и восточноазиатского опыта, проведенное Ю. А. Кашубой и Т. С. Хван, показывает самостоятельное значение не только перевода, но и не опосредованных переводчиком средств преодоления языкового барьера: языковых курсов, справочников, схем и изображений, позволяющих сообщить основные правила и последовательность действий [19, с. 98 107]. Такие средства особенно полезны при первичном ориентировании и многократном использовании типовой информации. Вместе с тем их функция является дополнительной: памятка или пиктограмма не способна заменить диалог, когда требуется выяснить индивидуальные обстоятельства, получить осознанное согласие либо проверить, правильно ли человек понял последствия решения.

Привлечение содержащихся лиц в качестве переводчиков может временно облегчать бытовое общение, но не должно становиться основой государственной системы. Исследование девятнадцати интервью, проведенных с участием заключенных переводчиков, показало отклонения от требований точности, беспристрастности и конфиденциальности, обусловленные недостатком компетентности, отношениями внутри тюремного сообщества и стремлением изменить представление администрации о собеседнике [20, p. 174 193]. В условиях фактической иерархии сокамерник может скрыть информацию, потребовать вознаграждение, усилить давление или получить доступ к медицинской и юридической тайне. Деонтологическое исследование Л. Байшаули Олмоса также показывает, что пенитенциарный перевод требует особого понимания профессиональных ролей, конфиденциальности и институционального давления [21]. Следовательно, другой содержащийся человек может использоваться только для низкорискового повседневного общения либо в неотложной ситуации до прибытия специалиста; при дисциплинарных, медицинских, юридических и конфиденциальных контактах такая замена недопустима.

Для целей правового регулирования зарубежный материал целесообразно рассматривать не через фиксированное число национальных моделей, а через функцию перевода в конкретном правоотношении. При дисциплинарном разбирательстве и рассмотрении вопроса, способного изменить условия или продолжительность содержания, перевод обеспечивает участие лица в процедуре и возможность защиты. В медицинской коммуникации он служит условием осознанного согласия и достоверного сообщения симптомов. При направлении жалобы перевод открывает доступ к механизму контроля, а при первоначальном информировании позволяет человеку понять обязательные правила поведения. Интенсивность обязанности государства должна зависеть от юридических последствий ошибки и возможности впоследствии ее исправить: чем серьезнее и менее обратимы последствия, тем выше требования к квалификации, независимости, конфиденциальности и документированию услуги. Такой функциональный анализ не привязывает готовое решение к отдельной стране и позволяет непосредственно определить содержание российского минимального стандарта [18, p. 151 172; 16].

С. Н. Овчинников обращает внимание на потенциал видеодистанционного перевода как способа сократить время ожидания специалиста и расходы на его доставку в учреждение [1, с. 182 183]. Для России с ее территориальной протяженностью данная форма особенно значима при редких языках и нахождении учреждения вдали от крупных городов. Дистанционный формат, однако, должен считаться способом присутствия профессионального переводчика, а не пониженным стандартом услуги. Необходимы устойчивый защищенный канал, помещение, обеспечивающее слышимость и конфиденциальность, возможность видеть участников при жестовом переводе, проверка личности и полномочий специалиста, а также резервный порядок при техническом сбое. Очное участие следует сохранять, если состояние здоровья, особенности речи, конфликтная ситуация либо сложность материала не позволяют надежно общаться дистанционно.

При использовании машинного перевода решающее значение имеет не вид программного продукта, а юридическая цена возможной ошибки. Автоматизированный результат допустим как вспомогательный черновик, если сообщение носит нейтральный бытовой характер, может быть без труда проверено и его повторная передача не ухудшает положение лица. Если же текст выражает согласие на медицинское вмешательство, объяснение по дисциплинарному обвинению, жалобу, отказ от права или сведения, влияющие на режим и освобождение, сообщение должно переводиться человеком. Дополнительно требуется оценивать конфиденциальность: направление медицинских, адвокатских или иных охраняемых законом сведений во внешний цифровой сервис без установленного режима обработки данных недопустимо. Следовательно, правовое регулирование должно исходить из последствий и обратимости ошибки, а не признавать машинный перевод универсальной заменой специалиста.

Предлагаемый минимальный стандарт языковой доступности целесообразно строить как последовательную процедуру. При поступлении сотрудник учреждения обязан выяснить предпочитаемый язык, способность понимать устную и письменную речь, потребность в русском жестовом языке или иных средствах коммуникации. Результат фиксируется в личном деле и доступен сотрудникам, принимающим юридически значимые решения. Проверка не должна ограничиваться вопросом «говорите ли вы по русски»: требуется короткая функциональная оценка понимания прав, последствий решений и специальной лексики. Отказ лица от переводчика допустим только после разъяснения права на понятном ему языке, должен быть добровольным, конкретным для соответствующей ситуации и документально зафиксированным; общий отказ «на весь период содержания» не может считаться действительным.

Следующий элемент стандарта - распределение коммуникативных ситуаций по степени риска. Высокий риск должен влечь обязательное участие независимого квалифицированного переводчика. К среднему риску относятся социальная работа, образование, подготовка к освобождению и сложные режимные разъяснения; здесь возможен профессиональный дистанционный перевод либо предварительно переведенные материалы с возможностью задать уточняющие вопросы. Низкий риск охватывает обычные бытовые просьбы, для которых допустимы многоязычные памятки, пиктограммы, двуязычный персонал и проверенные цифровые средства. Такая дифференциация одновременно обеспечивает права и позволяет рационально использовать бюджет, не превращая требование языковой доступности в невыполнимую обязанность переводить каждую реплику.

Правовой статус специалиста должен включать подтвержденное владение рабочими языками, компетентность в конкретной сфере, независимость, конфиденциальность, право задавать уточняющие вопросы, доступ к необходимым материалам и обязанность сообщить о конфликте интересов или невозможности обеспечить точность. Для русского жестового языка следует учитывать действующий профессиональный стандарт. Учреждению необходим доступ к актуальным сведениям об очных и дистанционных переводчиках, их рабочих языках, специализации и времени доступности, причем установленный порядок не должен препятствовать экстренному привлечению компетентного лица по редкому языку. Расходы в обязательных случаях должны возлагаться на государство: платежеспособность содержащегося лица и готовность консульства оплатить услугу не могут определять объем его основных прав.

Организационное решение должно начинаться с четкого распределения ответственности внутри учреждения. Руководитель либо назначенный им координатор обязан обеспечить первичную фиксацию языковой потребности, определить маршрут заявки, контролировать установленный срок подключения специалиста и организовать резервный канал для неотложных случаев. В заявке должны указываться язык, предмет и предполагаемая продолжительность коммуникации, требуемая специализация, формат участия и режим конфиденциальности. Способ закупки услуги может определяться на региональном или ведомственном уровне, однако он не должен переносить юридическую ответственность с администрации учреждения на поставщика. Аналогичная управленческая логика выражена в Language Access Plan Министерства юстиции США, который связывает доступность перевода с назначением координаторов, сбором данных о языковых потребностях, обучением сотрудников, переводом жизненно важных документов, рассмотрением жалоб и периодической оценкой качества [22].

Контроль качества не может сводиться к факту подключения специалиста. В документах необходимо фиксировать язык, способ перевода, данные переводчика, время начала и окончания, наличие технических сбоев, разъяснение конфиденциальности и замечания участников. Содержащемуся лицу должна быть доступна процедура заявления о непонимании или существенной ошибке без неблагоприятных последствий. Если перевод отсутствовал в высокорисковой ситуации, соответствующее решение не должно исполняться до устранения нарушения, кроме мер, объективно необходимых для немедленного предотвращения вреда. Результаты контроля целесообразно включать в предмет прокурорского надзора, ведомственного контроля и общественного контроля, осуществляемого общественными наблюдательными комиссиями.

Законодательное оформление предлагаемого подхода возможно на двух уровнях. В Федеральном законе № 76 ФЗ следует закрепить общий принцип языковой и коммуникационной доступности для всех лиц в местах принудительного содержания, право получать юридически значимую информацию и выражать волю на понятном языке, а также обязанность администрации бесплатно обеспечивать квалифицированного переводчика в установленных законом случаях. Отраслевые законы - УИК РФ, Федеральные законы № 103 ФЗ и № 67 ФЗ, законодательство о специальных учреждениях для иностранных граждан, психиатрической помощи и профилактике безнадзорности несовершеннолетних - должны конкретизировать перечень обязательных ситуаций, процедуру оценки потребности и последствия отказа. Ведомственные акты должны регулировать заявку, сроки, дистанционное подключение, учет услуги, защиту информации и контроль качества.

Особого уточнения требует часть 5 статьи 12 УИК РФ. Сохранение открытой формулы «в необходимых случаях» возможно лишь при наличии законодательно закрепленного минимального перечня, который администрация не вправе сокращать. В него следует включить первоначальное разъяснение прав и условий отбывания наказания; дисциплинарное производство; медицинскую коммуникацию, связанную с согласием, диагнозом, лечением и неотложными состояниями; конфиденциальную юридическую помощь; подготовку и рассмотрение жалоб; судебное разрешение вопросов исполнения приговора; решения о переводе между учреждениями, изменении режима и освобождении. В иных ситуациях необходимость определяется на основании функциональной оценки, причем мотивированный отказ в переводчике должен быть зафиксирован и доступен для обжалования.

Предлагаемое регулирование не означает создания привилегии по признаку языка. Формальное одинаковое обращение с человеком, понимающим распоряжение, и человеком, который объективно не способен его понять, воспроизводит неравенство. Перевод представляет собой разумное обеспечительное средство, позволяющее применить к обоим одинаковые правовые требования и гарантии. Одновременно доступность перевода отвечает интересам учреждения: снижает риск конфликтов и членовредительства, повышает осознанное соблюдение режима, улучшает диагностику заболеваний, уменьшает количество дефектных дисциплинарных решений и делает жалобы более предметными.

Проведенное исследование позволяет сформулировать итоговые выводы. Во первых, предоставление услуг переводчика в местах принудительного содержания является межотраслевой гарантией, содержание которой не исчерпывается уголовным или административным процессом. Во вторых, российское законодательство закрепляет отдельные сильные гарантии, прежде всего в статье 12 УИК РФ и правилах специальных учреждений для иностранных граждан, однако не обеспечивает единого подхода ко всем местам, перечисленным в статье 2 Федерального закона № 76 ФЗ. В третьих, юридическим основанием перевода должна служить фактическая неспособность полноценно понять или сообщить значимую информацию, а не только иностранное гражданство или полное незнание русского языка. В четвертых, обязательный профессиональный перевод необходим в высокорисковых медицинских, дисциплинарных, юридических и связанных с безопасностью ситуациях; использование других содержащихся лиц и машинных систем здесь недопустимо в качестве полноценной замены. В пятых, организационный порядок должен закреплять ответственность конкретного учреждения, процедуру выявления языковой потребности, сроки заказа услуги, требования к конфиденциальности, резервный канал связи и проверяемые показатели качества; способ закупки услуг имеет вспомогательное значение. В шестых, общий минимальный стандарт языковой и коммуникационной доступности следует закрепить в Федеральном законе № 76 ФЗ и детализировать в отраслевом законодательстве и ведомственных актах. Реализация этих мер позволит перевести право на переводчика из сферы ситуативного административного усмотрения в систему проверяемых юридических обязанностей государства.