Волезамещающее решение суда как особый вид судебного акта

Акты органов судебной власти – важнейший инструмент правовой политики любого государства, что активно обсуждается и подчеркивается в юридической литературе [1, с. 360]. Так, благодаря указанным актам, прежде всего, осуществляется реализация содержания и потенциала позитивного права, это, в свою очередь, является центральным направлением государственной правовой политики.

В силу общепринятой в цивилистическом процессе классификации те акты правоприменения, вынесением которых разрешается частноправовой спор по существу, получили название «судебные постановления». В рамках данной категории выделяют судебные решения, определения и приказы [2, с. 216]. Такая градация привычна не только для судебных инстанций, она традиционно изучается в образовательных учреждениях в рамках юридических дисциплин. Безусловно, подобное ранжирование далеко не единственное, и акты органов судебной власти могут быть дифференцированы по самым различным основаниям. Более того, каждый из указанных видов судебных актов может быть подвергнут своей оригинальной детализации.

Вместе с тем, особое значение в современных судебных реалиях, складывающихся в области частноправовых споров, получают судебные решения, которые именуются таким оригинальным наименованием, как волезамещающие.

Стоит подчеркнуть, что исследуемой категорией стали оперировать совсем недавно, да и то на страницах юридической периодики. Так, в целом указанный феномен можно охарактеризовать как «акт суда, который замещает отсутствующее волеизъявление участника правоотношения» [5, с. 216], т.е. посредством такого судебного решения происходит замена воли обязанного лица в правоотношении (должника), который отказывается изъявить свою волю либо просто не делает этого.

Модель волезамещающих судебных решений относительно нова для российского правопорядка, при этом она динамично развивается в плоскости корпоративной и договорной судебной практики. Сами же доктринальные корни указанного явления уходят вглубь германского права. В частности, как указывает В. Обухова, «механизм волезамещения, закреплённый в § 894 ГПК Германии, представляет собой наиболее простой способ принуждения к исполнению обязательства. Суд не присуждает должника к совершению конкретных действий либо воздержанию от них. Удовлетворить интерес кредитора может только волеизъявление должника, которое последний, однако, не выражает» [6, с. 225]. Указанный автор обращает внимание, что при совокупности оснований, соответствующей критерию достаточности, суд сможет реализовать свою компетенционную возможность и вынести решение по делу, которое заменит отсутствующее волеизъявление должника, тем самым будут реализованы необходимые изменения в правовой сфере. Такое волезамещающее судебное постановление обеспечивает достижение желаемого управомоченным лицом правового результата без использования процедуры принудительного исполнения, не обладающей необходимой эффек тивностью.

Описываемый инструмент, как было подчеркнуто выше, взял свое начало в немецком правопорядке. Так, А.В. Егоров свидетельствует, что § 894 Гражданско-процессуальный кодекс Германии (далее – ГПК Германии), создавший платформу для применения практики замещения воли должника судом, также получившая свое название «фикция волеизъявления», дает возможность обеспечить исполнение обязательства без возложения на лицо обязанности совершить конкретные действия либо воздержаться от них [4, с. 272]. Примечательно, что в указанной норме ГПК Германии закреплены принципы применения фикции волеизъявления, которые выражаются в следующем: если в отношении должника вынесен итоговый судебный акт, предписывающий ему сделать заявление о намерении, заявление считается сделанным с момента вступления решения суда в законную силу и подлежащее исполнению. В случае, если волеизъявление вызвано встречным исполнением, подобный эффект наступает после выдачи исполнительного листа в соответствии с положениями § 726 и 730 ГПК Германии [6].

Удобство рассматриваемой процессуальной конструкции позволили германскому правоприменителю использовать ее достаточно широко и в различных категориях дел. В результате исследования, проведенного В. Обуховой [6, с. 226], было установлено, что случаи замещения воли должника в Германии могут иметь под собой как материально-правовую, так и процессуально-правовую основу. В первом случае мы можем найти нормы, предопределяющие описываемое замещение в сделочной плоскости (например, при заключении обязательственного договора или распорядительной сделки, совершения сделки в нотариальной форме, голосования на общем собрании и т.д.), а также при использовании сделкоподобных действий (в частности, при направлении юридически значимого сообщения). Вторая группа ситуаций, т.е. совершение процессуальных изъявлений, может содержать такие примеры, как признание иска, отказ от иска и другие.

Для наглядности приведем конкретные примеры. Так, в области патентных правоотношений Федеральный патентный суд Германии подтвердил, что итоговое судебное решение может потребовать заявление о согласии на выдачу патента.

В свою очередь BPatG постановил, что «окончательное решение суда «заменяет» разрешение в требуемой для него форме» [7]. В области недвижимости волезамещающие решения в немецком правопорядке применяются для исправления записей в поземельной книге, когда одна из сторон уклоняется от подачи официальных документов [11]. Также рассматриваемый инструмент является весьма действенным в немецкой судебной практике, когда необходимо обеспечить контроль над системой урегулирования договорных отношений [12].

Положительно стоит оценить и то обстоятельство, что практика замещения судом воли должника широко распространилась в континентальном праве в целом. В частности, В.В. Таракина указывает, что «волезамещающее решение в континентальном судопроизводстве в большинстве случаев относится к разбирательствам по делам об умерших участниках корпоративных соглашений, когда родственники пытаются получить от организации либо компенсацию, либо вступить в права на материальные блага. В результате последние годы американское и европейское законодательства серьезно изменились и пересмотрели множество актов в отношении волезамещения» [10, с. 147].

Таким образом, защитный механизм, заложенный в конструкции «волезамещающее судебное решение», весьма удобен и для лиц, обращающихся за судебной защитой, и для органов судебной власти, поэтому очевидно, что указанная причина спровоцировала имплементацию данного инструмента в российское право. В свою очередь, практика его применения максимально активно развивается в корпоративной и договорной плоскости.

Стоит подчеркнуть, что триггером для развития релевантной судебной практики стало появление в Гражданском кодексе Российской Федерации (далее – ГК РФ) ст. 551, которая регулирует вопросы государственной регистрации перехода права собственности на недвижимость. В контексте нашего научного интереса обратим внимание на п. 3 данной нормы, которая допускает возможность принятия судом по требованию заинтересованного лица решения о государственной регистрации перехода права собственности в случае необоснованного уклонения его контрагента от такой регистрации. Можно констатировать, что в рассматриваемом примере судебное решение не порождает права собственности, однако оно придает свойство принудительной исполнимости соответствующему притязанию покупателя.

Точечно мы может установить наличие регулирующих институт замещения воли норм в гражданском законодательстве. Примером могут служить правила ст. 167 ГК РФ, которые определяют механизм противостояния недобросовестному поведению лица, необоснованно уклоняющегося от нотариального удостоверения или государственной регистрации сделки через волезамещающее решение.

Специальное законодательство также демонстрирует примеры, когда вынесение волезамещающего решения будет удобно для управомоченного лица и минимизирует его транзакционные издержки. Тут уместно будет вспомнить положения абз. 3. п. 11 ст. 21 Федерального закона от 08.02.1998 г. № 14-ФЗ «Об обществах с ограниченной ответственностью», которое помогает стороне договора, порождающего обязательство «совершить при возникновении определенных обстоятельств или исполнении другой стороной встречного обязательства сделку, направленную на отчуждение доли или части доли в уставном капитале общества» получить волезамещающее решение арбитражного суда о передаче доли или части доли в уставном капитале общества, которое выступит основанием для государственной регистрации соответствующих изменений в реестре.

Итогом таких нормативных вкраплений, породивших обширную судебную практику, стало внедрение в гражданское законодательство общего для доктрины замещения воли правила, касающегося заключения договора. Здесь стоит обратить внимание на положения ст. 445 и 446 ГК РФ, которые допускают вынесение волезамещающего решения в случае, если одна из сторон договора, для которой его заключение обязательно, уклоняется от заключения.

Развитие судебной практики в русле волезамещающих судебных актов позволило выявить их важнейшую характеристику. В частности, по своей юридической природе указанные судебные решения носят преобразовательный характер, они имеют материально-правовые последствия, непосредственно влияя на правоотношения истца и ответчика, изменяя или прекращая их. Например, в случае удовлетворения иска о заключении договора исполнительное производство (в виде подготовки текста договора и его подписания ответчиком) не требуется, договор между сторонами существует с момента вступления в силу решения суда. Что характерно, рассматриваемый вид судебных решений не может использоваться для понуждения к совершению фактических действий, следовательно, они не содержат «принудительного» компонента, что отличает их от тех судебных актов, которыми удовлетворяются иски о присуждении или признании. При анализе отдельных позиций Верховного Суда Российской Федерации (далее – ВС РФ) обнаруживается, что «иск о волезамещении может быть удовлетворён только при условии, что от ответчика требуется его волеизъявление без совершения каких-либо дополнительных действий. В противном случае в удовлетворении иска будет отказано, и пострадавший для защиты своего нарушенного права будет вынужден обращаться в суд повторно, но уже с иском о понуждении к исполнению обязательства в натуре» [6, с.230].

Особого внимания заслуживает тот посыл, который был заложен в постановлении Пленума ВС РФ от 25.12.2018 г. № 49 «О некоторых вопросах применения общих положений Гражданского кодекса Российской Федерации о заключении и толковании договора» [8]. В частности, п. 39 данного акта определяет право суда применять дискреционные полномочия не только к спорным условиям сделки, обозначенным участниками процесса, но и к существенным условиям договора, которые оказались вне внимания сторон, либо, когда стороны изначально не указывали на необходимость в согласовании таких условий. Продолжая рассуждения в контексте цивилистического судопроизводства, отметим, что исследуемый инструмент в российском правопорядке достиг максимальной эффективности в договорных и корпоративных спорах. Очевидно, что именно договорная практика, зиждущаяся на принципе свободы договора, или вопросы корпоративного управления зависят от желания, потребностей или усмотрения сторон договора или членов корпорации. Примечательно, что само право в указанных правоотношениях здесь демонстрирует имманентно присущие ему свойства, которые уравновешивают возможности участников правоотношений, обеспечивают баланс интересов в рамках частноправового регулирования, развивающегося в известно очерченных границах: «разрешено все, что не запрещено законом».

Однако при вынесении волезамещающего судебного акта можно ли говорить о том, что имеет место принцип диспозитивности либо последний при принятии итогового судебного постановления теряет свою регуляторную силу. Особенно этот вопрос актуализируется в спорах, возникающих в области права интеллектуальной собственности. Известно, что в силу п. 2 ст. 1229 ГК РФ исключительное право на результат интеллектуальной деятельности может принадлежать нескольким лицам совместно. Представим себе ситуацию, когда эти лица не могут договориться об определении порядка осуществления и распоряжения правом, вследствие чего вынуждены обратиться в суд. Здесь мы вынуждены прибегнуть к рекомендациям, которые находим в п. 35 постановления Пленума ВС РФ от 23.04.2019 г. № 10 «О применении части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации» [9], исходя из содержания которого порядок осуществления и распоряжения правом, который должен быть установлен специальным договором сторон по использованию исключительного права, определяется на основании судебного решения. Как резонно замечает В. Обухова, «несмотря на достоинства, нужно признать, что идея замещения воли противоречит свободе договора и автономии воли. Защита интересов кредитора не должна приводить к полному отрицанию фундаментальных принципов частного права» [6, с. 235].

Полагаем, что высказанные опасения не имеют под собой твердой почвы, поскольку вынося любое решение, в том числе и волезамещающее, суд выполняет главную миссию цивилистического процесса – защищает или восстанавливает нарушенное (оспариваемое) право заинтересованного лица. Тем самым выполняются приоритетные задачи гражданского судопроизводства, обозначенные в ст. 2 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, а также арбитражного процесса, определенные в ст. 2 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации. Более того, если смотреть с позиции истца, то принцип диспозитивности не претерпевает каких-либо посягательств в принципе. Истец получает наименьшими усилиями тот результат, к которому он стремился. Если встать на сторону ответчика никаких видимых проблем также не возникает, поскольку у него имеется некий арсенал, пусть более скромный, который дает ему возможность реализовать собственный интерес (например, признать иск или предложить проект мирового соглашения).

Думается, что именно поэтому дискреция современного суда вобрала в себя такой важный инструментарий, как вынесение волезамещающих решений, позволяющий избегать перекосов в обеспечении устойчивости правового положения участников частноправовых отношений и порождать несправедливые соотношения возможностей таких лиц, что противно любому цивилизованному правопорядку. Возможно, описываемый механизм в принципе и получил развитие в цивилистическом процессе, поскольку в различных частноправовых правоотношениях, имеющих сделочную природу (корпоративных, договорных, в области интеллектуальной собственности и пр.), в которой центральным аспектом выступает волеизъявление, принципы диспозитивности, а также невмешательства в частные дела изначально занимают лидирующие позиции в регламентации таких отношений. Следовательно, сам правопорядок должен был «изобрести» систему «сдержек и противовесов», которая бы пресекала бы возможность потенциальных злоупотреблений.

Тем не менее, целесообразность и удобство, которые демонстрирует широкая дискреция российского суда, занимающего порой патерналистское положение по отношению к участникам процесса не должна ставиться во главу угла, подменяя собой базовые принципы регулирования. Поэтому крайне важным видится выработка критериев, которые позволят развиваться механизму, проходящему период становления в Российской правовой действительности.